— Почему не сказала мне? И вообще, что, если бабуля вызовет полицию? — я подошла к двухместной кровати и упала на неё. Я чувствовала полное истощение и вину за то, что мы так плохо поступили с женщиной, которая хотела нам помочь, хотя денег в её кошельке было немного. Сил больше не оставалось, но мне надо было принять душ. Множественные порезы на ногах ныли, а всё тело страшно болело.
— Я хотела сказать... А, насчёт полиции, она её не вызовет, иначе ей придётся рассказывать, почему лицензия на открытие гостиницы, что лежала у неё на столе, исчерпала свой срок действия, — я ошарашенно посмотрела на Милу.
— Может, тебе надо стать детективом? И вообще, как ты всё это замечаешь, как давно ты живёшь так? Не просто же ты умеешь выживать в таких условиях! — я завалила её вопросами на одном дыхании и ожидала ответ. Мила поджала губы и посмотрела наверх, будто сдерживая слёзы.
— Ну, во-первых, замечать мелочи ты меня научила, — девушка села на кровать рядом со мной и поникшим голосом продолжала свой рассказ: — Когда мне было четырнадцать, мои родители погибли, — глаза девушки наполнились слезами. Я нашла в себе силы привстать и сочувственно посмотрела на Милу.
— Они... были очень хорошими людьми... И самыми лучшими родителями... — я заставила себя полностью подняться и, сев рядом с девушкой, крепко обняла её, давая понять, что готова выслушать.
— Когда мама с папой ехали на день рождения к другу, дорогу замело. Папа не справился с управлением, они погибли на месте. Великие люди умерли банальной смертью, — каждое слово она проговаривала всё тише и тише. Чтобы услышать последние слова, мне пришлось сильно прислушаться. Она очень сильная. Она их любила, а потом потеряла то, чем так дорожила. Надо быть человеком, крепким духом, чтобы потом не опустить руки и не сдаться, не уйти за ними.
— Кроме них, у нас не было родственников, что захотели бы меня забрать. Да их вообще не было. Только тётя, но и ей я не сдалась. Когда приехали забрать меня в детский дом, меня уже не было на месте. Я собрала вещи и ушла. Позже узнала, что дом отныне стал принадлежать государству, потому что сначала меня объявили пропавшей, а потом и вовсе мёртвой. Я стала воровать, учиться выживать. Через какое-то время нашла таких же, как я. Они меня приютили, но, когда самый старший из нас, кто и собрал нас, вырос, он просто ушёл. И мы распались. Все разошлись в разные стороны, осталась лишь я. Мне уже тогда было пятнадцать, скоро должен был быть мой день рождения. К тому времени я научилась всему, что мне надо было. Я могла обворовывать людей так, что они сами не были против. Так и жила, пока не встретила тебя. С тобой уже мы и уехали из города. Когда я увидела тебя на тех путях, я не знаю... но что-то подсказало мне, что так нельзя: никто не имеет права лишать себя жизни, которую ещё не прожил, — каждое её слово я обдумывала и пыталась ничего не упустить. Я просто смотрела на неё и не заметила, как сама стала рыдать. Жизнь слишком несправедлива. Кто-то рождается в семье, где его любят, где все живы. У него есть шанс на счастье, но он всё воет, что хочет чего-то другого, не понимает, как ему повезло родиться тем, кем он родился. И он так и проживает всю жизнь. Жизнь, о которой мечтал каждый из нас, не понимая, что счастье всегда было рядом с ним, оно было в нём.
Прошёл, по меньшей мере, час. Я рассказала Миле о своей жизни. О том, что я родилась в семье алкашей, где была предоставлена сама себе. Как пришлось устроиться на работу в четырнадцать. Как в семнадцать я не выдержала и ушла из дома, взяв с собой лишь паспорт и телефон. Излила ей душу, так сказать. А Мила наполнила её теплом, теплом своей дружбы. У меня никогда не было друзей, но теперь есть. Есть верный друг, точнее, подруга, и я благодарна за то, что она есть. Все самые хорошие воспоминания связаны только с ней. Она стала причиной моей жизни. Она спасла меня в прямом и переносном смысле. Благодаря ей я стала видеть мир по-другому — он больше не кажется мне отвратительным, ведь в нём живёт такой человек, как Мила.
Встав с кровати, я пошла в душ и вышла из него, наверное, через полтора часа. Были бы силы, я пробыла бы там дольше. Выйдя, я наблюдала за тем, как Мила сидела на кровати и, чавкая, ела домашнюю еду. Как только она заметила мой взгляд, то молча протянула мне тарелку, тем самым показывая, что я могу присоединиться. Я села рядом с ней и начала жадно есть.
— А откуда у нас домашняя еда? — с набитым ртом, сонным голосом сказала я, заполнив тишину.
— Бабуля, что дала нам ключ от номера, оказалось доброжелательной и принесла нам поесть, а ещё чистую одежду её внучки, — она отвечала мне с таким же набитым ртом.