Мои биологические часы сбились, и я стала много бодрствовать в ночное время суток. Может, от этого и странные рассуждения. Ночью не сплю не только я. Габриэль тоже предпочитает активничать с наступлением темноты. Говорит, что только когда темно и тихо, он рисует те картины, которые действительно ему нравятся. Страсть к рисованию у Гэбби появилась ещё с детства. Несмотря на то, что рисует он долго и выходит у него потрясающе, парень утверждает, что рисование — лишь его хобби. Единственные его зрители — это мама, Йен и теперь я. В первую такую бессонную ночь он сказал, что не против порисовать со мной, и ещё добавил, что учиться не придётся, ведь настоящие художники рисуют сердцем, а оно не знает правила рисования, а руки же выполняют указания сердца.
Я стала думать, что действительно поняла Габи. Оказалось, моё сердце очень странно всё видит, ведь получилась разноцветная картина, состоящая из штрихов. В краске было всё: руки, вещи, пол и стены, которые так любит Габриэль. Наш громкий смех разбудил остальных. Поругавшись на нас, они были обляпаны краской, которой я стала в них кидаться. Если бы я посмотрела на это со стороны, я бы негодовала, ведь потом придётся всё отмывать. Но, в тот момент я об этом не думала. Позже разноцветными было всё, и уголок, в котором был наведён беспорядок, был ярко раскрашен. Габри решил так всё и оставить. Получилось красиво. Наверное, потому что наши сердца были рады.
Нахождение здесь было похоже на дорого оплачиваемый отпуск, который могут позволить себе раз в год люди, трудящиеся весь этот год. Помимо того, что море находилось в десяти минутах от дома, если выходить с передней двери, сзади дома находилось пшеничное поле. Днём на нём трудились работяги, а ночью оно пустовало. Как и море, поле первая заметила Мила и предложила там прогуляться. Именно в ту первую прогулку я стала замечать странное поведение девушки.
Сумерки наступали, когда Мила без прежнего азарта повела нас на поле. С тех пор, как выпал первый снег, больше подобных осадков не наблюдалось. В тот вечер было тепло, дул холодный ветер, но его сдерживали стебли пшеницы, и казалось, что ветра и вовсе не было. По крайней мере, до пояса. Лицо и грудь всё равно обдувало. Когда я проходила сквозь пшеницу и проводила рукой по пушистым кончикам растений, появлялось ощущение мягкости. Этот вечер запомнился мне, как вечер ностальгии. Всё началось с того, как Йен стал рассказывать о том, что, когда Габриэль ходил на учёбу или работу, он часто уходил гулять на это поле. Тогда ещё тут не было пшеницы — здесь было пусто. Так Йен и познакомился с Габи. Тот тоже любил здесь играть. Когда-то это было их местом, не всё поле конечно, а только часть его под каким-то деревом. Именно там они делились самыми сокровенными тайнами и мечтами, ещё тогда Габриэль начинал рисовать и частенько изображал на листе их мечты. Ведь маленькие дети всегда рисуют то, что видят, и то, о чём мечтают.
Невольно я стала вспоминать и о своём детстве. Странно, но я больше помню о детских снах или мечтах, но не о том, что происходило на самом деле. Но всё же пара отчётливых воспоминаний есть. Я помню розовые ботинки — я их очень любила, их подарила мне мама. Даже в дождливые и холодные дни мне полюбилось в них гулять. Когда-то, в те времена, я была очень вредным дитём: ломала важные вещи в нашем доме, разбрасывала всё и отказывалась убирать. Возможно, когда-то мы были нормальной семьёй. Я не могу понять, что изменилось, почему в один день я стала получать злые взгляды вместо родных улыбок. В нашем доме воцарился хаос, стало вонять спиртом и слезами. Плохо вести себя в доме стало опасно — безнаказанной я больше не оставалась. Поначалу я винила себя, но потом пришло понимание, что они друг друга ненавидят — я тут даже ни при чём.
Обычно, Мила рассказывала о своём хорошем детстве, о замечательных родителях, о том, что их семья была воплощением идеальности. Все друг друга поддерживали и понимали. Она была очень послушным ребёнком и воспитанным. Как подобает ей, она отлично училась, и семья её была горда ею. В этот раз она грустно отвела взгляд, сказав, что не важно, нет настроения. Я думала, что она снова скорбела по своей потере. Я стала замечать, что, когда ей грустно, привычный цвет лица бледнеет, а глаза становятся ещё более зелёными. Попытки спросить, что с ней, не дали результатов, тогда я решила не доставать её, а зря.