Это были дни, навсегда оставившие след в моей памяти, остальные, наверное, навсегда стерлись, потому что их стёрла боль, острая и колющая. Она как шторм накрыла меня, проникла в горло, в легкие и заставила задыхаться, параллельно затягивая на дно, медленно и мучительно, как псих-убийца, наслаждаясь каждой секундой приближающейся смерти, но в отличии от моря, которое на дне убивает, боль заставляет проживать, как на повторе, все мучительные мгновения. В момент, когда я пытаюсь осознать, что произошло снова, как-будто время останавливается, позволяя понять мне всю свою ничтожность, позволяя боли заставить начать её чувствовать, ведь она приходит только после шока.
Мое "сейчас" снова разделилось на несколько мгновений. Первое, что я вижу, придя после прогулки возле моря, это Габи, точнее его тело, оно бездвижно лежит на деревянном полу, грудь медленно и почти незаметно поднимается и опускается, я понимаю, что он жив, но это не дает облегчения. Я начинаю беспощадно винить себя за то, что позволила ему помогать нам, за то, что позволила вовлечь его в нашу ужасную жизнь. После этого всего он вряд ли станет прежним, хотя, судя по всему, его просто вырубили. Самое страшное, что приходит мне в голову - это то, что его убьют, с целью отомстить Йену. Я не успеваю даже попытаться убить зарождение этой мысли.
Я перевожу взгляд на Йена. Он стоит, не двигается, даже практически не дышит. В упор к его правому виску направлен револьвер. Ему не страшно, он разочарован. Смотрит на меня и молчит. Руки по бокам, не подает и виду сопротивления, он сдаётся. Он осознал, что проиграл. Хоть Йен не из тех, кто просто так сдаётся, но по его виду я понимаю, что это его последний бой с Робертом, и тот одержал победу, холодную и жестокую. Он воспользовался нашими слабостями, он получил удовольствие от этой игры, и это было не сложно, всего лишь поняв, что в отличие от него, у нас есть чувства.
Дальше я вижу Милу, её никто не держит, даже не думает. Она похожа на мертвеца, такая бледная, губы к тому же с оттенком синего. Глаза красные, бесконечно из них вытекают слезы, всё лицо в них, руки, кофта. Ни звука она не произнесла, не хлюпнула, она не плакала, слёзы сами вырывались, скатываясь по щекам. Ноги девушки дрожат, и вот-вот она упадёт. Руки скрещены перед собой. Зрачки расширены, даже отсюда это заметно. Она не смотрит на меня: везде, вокруг, но не на меня. Она чувствует, что я в упор смотрю. Тихо одними губами Мила шепчет "Прости". Этого мне хватило, чтобы попасть в тот шторм боли.
Где-то отдалённо Роберт шепчет :
- Конец вашего "навсегда", она предала вас всех!
После закатываясь смеётся, как от очень смешной шутки.
Глава 23
Все как будто наслаждались этим моментом. Мы — секундами перед адом, они — победой. Воцарилась тишина, я перестала слышать даже плач Милы. Сзади неё, рядом с той картиной, окно, через которое видно, как второй раз пошёл снег — он стал казаться мне обычным. Отвратительное чувство. Мои запястья сильно не сжимали, но пальцы стали настолько холодными, что я почувствовала, будто они онемели. В отличие от всех тех случаев моего отчаяния из-за нашего провала, сейчас было что-то новое: другая боль, другие мысли. Наверное, я точно стала уверена в том, что хочу жить. Я начала понимать жизнь, мне так кажется. Всё неслучайно, у каждого уже есть написанный сценарий — мы должны всё это чувствовать. Возможно, Мила и не обязана быть в моей жизни, а я — в её — от этого мне, пожалуй, бесконечно холодно и больно. Я хочу психануть, как всякий нормальный подросток, хлопнуть дверью в свою комнату, надолго обидевшись на жизнь, и, уткнувшись в подушку, сутками горько и беспрерывно реветь. Жаль, что не могу. Это самое трудное — когда нет шанса убежать и впасть в депрессию. Никаких сильных чувств, наверное, сейчас. Предательство сравнимо со смертью близкого человека: сначала шок, потом мы начинаем чувствовать боль, затем тонем в ней, пока не сможем найти шанс жить без того человека. Но, как всем известно, боль всегда будет с нами. Только мы привыкаем — и кажется, что боли нет и вовсе.