Изо всех сил, пытаясь выбраться из хватки Йена, я даже пару раз ударила Роберта. Я не могу позволить этому произойти, только не Йен, я не против, чтобы забрали меня, но я хочу, чтобы Йен жил той жизнью, которую он заслужил.
— Дарси, Дарси... — всё ещё сдерживая меня, парень пытался успокоить и повернуть меня к себе лицом. Когда это удалось, он схватил моё лицо двумя руками и посмотрел на меня так, как раньше никогда не делал.
— Другого выбора нет — кто из нас и достоин жизни, так это ты. Я всё затеял тогда, в первый раз, чтобы вы сбежали, я чувствовал, что вы недостойны смерти и, уж тем более, такой жизни, и я делаю это снова, я чувствую, что так будет правильно, — пятясь назад, я отчаянно махала головой в стороны. Я отказываюсь в это верить и принимать это тоже отказываюсь.
— Нет, Йен, я никуда не пойду. Только с тобой. Ясно? Только с тобой! — слёзы мешали мне свободно говорить.
Резко и неожиданно, как будто по кадрам, его лицо приблизилось к моему, и, не дав мне сообразить, он коснулся моих губ своими. Казалось, это было нежно и броско, но поцелуй был горький и необъятный, полный глубокой печали, что гулко отдавалась в груди, что сжимала и одновременно разрывала всё где-то глубоко внутри. Всё будто перевернулось, прямо здесь и в эту секунду, на глазах у всех, кому глубоко плевать. Казалось, душа вывернулась наружу и оголило то сокровенное, что я понять не могла. Резкая боль настигла меня, когда наши взгляды соприкоснулись в последний раз, и его рука, властно держащая мою, с дрожью отпустила, медленно и мучительно не давая шанса схватиться за его пальцы вновь. Бурлящее море из эмоции постепенно расплёскивалось по этой комнате, и на её место прокрадывалась пустота, тяжёлая и губительная.
Тихо, не отчетливо выговаривая буквы, он прошептал «прощай», отошёл и отвернулся. Кто-то сзади схватил меня — тогда до меня дошло. Всё, что я могла, — это, срывая голос, кричать единственное «НЕТ» так громко, что, кажется слышали все. Я вырывалась так сильно, как только могла, но была настолько слаба, что, хоть державшему меня человеку и пришлось так схватить, будто сейчас у меня сломаются кости в руках, но вырваться у меня не получалось. Уверена, его больше беспокоили уши, из-за моих криков.
Меня посадили в тот же грузовик, в который я не хотела садиться и отчаянно боролась, но могла лишь бить его изнутри, пока силы совсем не кончились. Он променял свою свободу на мою.
Глава 26
Грусть — тёмно-синее оглушающее чувство, тягучая смесь, заполняющая лёгкие, обволакивающая всё живое и цветущее внутри. Давит, глушит, затягивает в свой омут прекрасного синего цвета. Затмевает лучи прокрадывающейся радости и заставляет смотреть на всё через свою манящую синюю пелену. Это невозможно сдвинуть чем-то светлым: грусть проникает в кости, становится одним целым с бьющимся сердцем.
И, лишь когда глаза закрыты, а оглушающие мелодии посредством наушников наполняют мысли, похожие на переплетённые красные нити, тёмно-синее нечто становится воздушным и почти неощутимым... чтобы вновь заставить почувствовать всю глухую тяжесть грусти, когда глаза вновь озарит свет жизни.
Самая долгая неделя в моей жизни миновала. Трудные семь дней, тяжёлые сто шестьдесят восемь часов прошли, точнее, медленно и тягуче протоптали. Меня привезли прямиком в дом Габриэля, чтобы он позаботился обо мне. Всё это время я не подпускала к себе никого. Впервые в жизни я напрочь замкнулась в себе и жаждала каждую секунду жалеть и убивать себя одновременно. Я скиталась по дому и рыскала в себе, не обращая внимания, что делаю наяву. Мне даже не было дела до Милиной правды. Каждый день всю эту неделю она стучалась ко мне в душу, но ответа так и не получала. Я лишь просила время на то, чтобы разобраться в себе, в своих ценностях, разложить мысли по порядку и всё продумать, ведь с хаосом в голове я могла сойти с ума. Я чувствовала, как с тем, что меняется всё вокруг, меняюсь и я, как я стала видеть мир по-другому. Горе меняет человека.
Маленький шестилетний мальчик по имени Джек все эти дни напоминал мне меня саму: постоянно тихий и не по возрасту грустный. Он перестал говорить, практически не отходил от Милы, но ни разу не заплакал. Малец получил психологическую травму, и каждый раз, проходя мимо Милы, я слышала, как она заставляла поверить Джека, что это был всего лишь сон и теперь всё в порядке. Оказалось, Джеки, как его зовёт Милана, её брат, о котором она молчала, потому что хотела забыть, ведь ей было ужасно совестно оттого, что бросила его совсем маленьким, когда сбежала. Я не могу осознать, каково это — потерять родителей, которые тебя по-настоящему любили, особенно, когда человек ещё совсем маленький и понимает только чувства их любви, а после отправиться в совсем незнакомое место к чужим людям, от которых не чувствуешь былой любви. Я верю, что маленькие дети тоже страдают от потери, но, вырастая, забывают эту боль.