— Ты готов?
Поспешно сую тетрадь за пазуху, оборачиваюсь и раскрываю рот от удивления: Ирка облачена в черную мантию и остроконечный шутовской колпак с нарисованной молнией и плюшевым шариком на верхушке. Колпак сделан из картона. Зрелище очень странное. Иркины губы черные, глаза подведены угольным карандашом, из-под колпака выбиваются локоны — тоже черные. Ирка вся черная, с головы до пят. Такое чувство, будто неопрятный школьник поставил кляксу посреди комнаты.
Она ловко стаскивает половики — под ними на досках нарисована мелом звезда, вписанная в пятиугольник. Рот у меня открывается еще шире.
— Чего стоишь? Помог бы!
Скатываем дорожки на пару — я одну, она — вторую. Скатали, переминаюсь с половиком в руках. И куда его девать?
— Да что с тобой? — Ирка недовольно пыхтит, брови насуплены. — Тащи в коридор, пусть проветрятся.
Вышвыриваю половики за дверь, с трудом сдерживаясь, чтобы не убежать отсюда. Возвратившись, вижу, как Ирка расставляет по углам пятиконечной звезды свечи и зажигает их. Лампу она потушила, на стенах пляшут тени; Ирка сама становится тенью. Мне кажется, что я один в комнате, что связан по рукам и ногам. Нет, даже не в комнате, а в пещере — сижу на влажном полу и смотрю, как зыбкие тени незнакомцев размазываются по стенам. Я не могу обернуться, чтобы посмотреть, чьи это тени — таких же пленников, как я, или кого-то, кто живет вне моей пещеры.
Ни с того ни с сего одна из теней наливается объемом, оживает, явив мне бледное лицо.
— Быстрее садись в центр пентаграммы!
— А ты?
— Я рядом.
— Что мы будем делать?
Она удивленно смотрит на меня.
— Как что? Будем вызывать твою сестру. Как обычно.
— Куда вызывать?
— Да что с тобой, Влад? На солнце перегрелся?
— Э-э… вроде того…
Усаживаюсь в центр — малую, перевернутую пентаграмму. Ирка, придерживая полы шутовского наряда, садится напротив меня.
— Учти, я не верю в эту белиберду.
— Ну, конечно. — Она ухмыляется. — Зачем в нее верить?
— Как ты вообще дошла до такой жизни? — Обстановка нервирует. Зачем всё это? Не понимаю. Бред какой-то. — Ты была очень рациональной девочкой.
— И ты меня еще спрашиваешь?
— А кого мне спрашивать?
Запах расплавленного воска лезет в ноздри. Я думаю только о том, что не ровен час, кто-нибудь нагрянет в гости, а мы тут, будто чокнутые, сидим на полу и притворяемся медиумами. Духов вызываем. О Господи! Как я сам дошел до жизни такой?
— Влад, — просит Ирка, — закрой глаза.
Я послушно смыкаю веки.
— Вытяни вперед указательный палец правой руки и коснись им кончика носа.
— Чего?
— Выполняй!
Я, изрядно удивленный, делаю, что она требует. Попадаю точно в нос.
— Теперь шмыгни.
— Шмыгнуть?
— Да.
— Зачем?
— Ты что, забыл, что ли? Так надо!
Хлюпаю носом.
— Громче!
Да уж, с ней не соскучишься. Хлюпаю громче, как и велено.
— Не верю! С чувством шмыгай!
Шмыгаю так, что в нос попадает пылинка, я не выдерживаю и начинаю чихать. Ирка сдавленно хихикает, наверно, прикрыла рот ладошкой — ну, чтоб не так обидно. Открываю глаза — точно, прикрыла — и со словами: «Ну всё, хватит с меня!» — начинаю вставать, но она удерживает меня за рукав.
— Влад, прости, я больше не буду.
— Шутки шутишь?
— Ну… забавно вышло — ты поверил и всё выполнял… Садись, пожалуйста, сейчас всё будет серьезно. Как обычно. — Она снимает с шеи цепочку, на которой покачивается камень густо-красного цвета; грани его вспыхивают, улавливая огоньки свечей, искрятся. Ирка, завороженно уставившись на него, наблюдает за игрой света.
— Глаза закрывать? — ворчу.
— Нет, не надо… — И она начинает бубнить черте что, вгоняя себя в транс.
Я всё-таки закрываю.
Это не первый наш «сеанс»! — озаряет меня. Их было много, очень много. Очередной кусочек мозаики со щелчком становится в надлежащее место. Во время одного из «сеансов», прошлой зимой, когда ударили морозы и в городе насмерть замерзло несколько человек, мы так же сидели на полу и занимались чем-то вроде медитации. Вначале чувствуешь холод, проникший во все уголки комнаты, затем привыкаешь; что-то греет тебя, некий жар, будто пришедший из преисподней. Ты сидишь, скрестив ноги, вокруг потрескивают свечи, а окно, затянутое полиэтиленовой пленкой, затвердело от намерзшего льда. Морозных узоров на пленке нет, это же не стекло, поэтому чуточку грустно; в детстве ты часто спрашивал: кто рисует на стекле такие замечательные узоры, похожие на еловые лапы? Когда отец не был пьян и у него было хорошее настроение, он принимался объяснять что-то сложное и мудреное, называя это физическим явлением. А тебе не нужны были никакие физические явления и законы, ты хотел сказки…