Прямо в мокрой одежде, я плюхаюсь на постель и раскрываю чуть промокший лист. Ни одна буква не расплылась, поэтому мне все понятно. Но когда я вижу, с какого имени начинается письмо, реальный мир отключается, и я вся напрягаюсь.
Дорогой Аден!
Каждый день я сожалею о том, что делала. Каждый день я плачу и прошу прощения у Господа, хоть и знаю, что мне нет прощения. Моя боль не сравнится с твоей, и от этого мне становится еще хуже. Я терзаю себя за то, что из-за того, как я тебя воспитала, кем тебя вырастила, ты сейчас в тюрьме. Я пойму, если ты не станешь читать это письмо, но мне было необходимо написать его и отправить. Я на грани, Аден. Врачи больше не помогают, они не знают, что со мной делать, все становится бессмысленно, и каждый день я повторяю себе: «ну почему? Почему ты решил убить ее? Как ты мог рискнуть на такой поступок?»
Снова слезы на глазах, потому что я знаю, что в этом была и моя вина. Боже, Аден, тебе досталась самая худшая мать на свете. Есть ошибки, которые человек в силах исправить, и как же жаль, что к таким ошибкам нельзя отнести мою. Аден, мой маленький милый Аден, мое солнце, мой свет в темноте. Я жалею обо всем, пожалуйста, если ты в силах сделать это, прости меня и никогда не забывай.
Твоя мама!
28 ноября, 1888 год 14:03.
Я сажусь на кровати и еще десять раз перечитываю письмо, убеждаясь, что правильно поняла. Этого не может быть. Может, здесь идет речь о каком-то другом Адене? Это не может быть тот Аден, которого я знаю. Тот Аден убил свою маму и тот Аден… не мог жить сто лет назад.
Сто. Лет. Назад.
Я перечитываю дату и вспоминаю историю, которую нам рассказывали в школе. Пожар в тюрьме случился 28 ноября, 1888 года. Меня бьет дрожь, комната становится невероятно тесной, а воздух таким спертым, что невозможно вздохнуть. Что это за чертовщина, и как назло, все ответы только у одного человека, у того самого, которого я не могу найти вот уже полмесяца.
Смяв письмо и скрепя зубами, вскакиваю с кровати и выхожу из камеры. Я найду его, из-под земли достану, и узнаю ответы. В кровь разобьюсь, но узнаю.
Широкими шагами я направляюсь к хранилищу. Он там, он должен быть там, не провалился же Аден сквозь землю, да и прятаться ему больше негде. Я буду колотить в железную дверь ровно до тех пор, пока он не соизволит ее открыть. Я буду стучать в нее, даже когда мои руки разобьются в кровь, буду стучать ногами, руками, падать на нее всем телом, сделаю все, чтобы он открыл, и он откроет.
Не могу никак поверить, что прочитанное мною письмо правда. Это просто не поддается логике, зачем Адену надо было врать? Ладно с годом, но зачем лгать насчет матери. Нет, тут должно быть объяснение. Хочу показать письмо парню и услышать от него одно единственное слово. Неправда. Пусть он скажет, что это не настоящее письмо.
А как объяснить то, что оно было у Скейта? Как объяснить то, что я не увидела его сразу, что его не было на теле Скейта, когда я только с ним столкнулась? Здесь что-то есть, какой-то подвох, кто-то сделал это специально, подстроил все до самой детали, и я докопаюсь до правды, выясню, что здесь творится.
Пройдя в библиотеку, прямо в мокром комбинезоне и с влажными волосами, дохожу до двери хранилища и колочу по ней, а когда дергаю за ручку, совсем не ожидаю, что она окажется открытой. Дверь открывается так резко, что валюсь внутрь, а не захожу.
Здесь все как обычно, те же стопки книг, тот же закуток, за которым прячется матрас. Запах пыли врезается в нос, когда я подхожу к матрасу. Адена там не оказывается. Здесь вообще никого нет. Но я знаю, как дорого это место парню, и если бы он отошел, обязательно закрыл дверь. Может, вышел за новой книгой.
Я брожу мимо полок, но его нигде нет, поэтому плюхаюсь на кресло и закрываю глаза, крепко сжимая письмо. За что мне все это? Ощущение, словно я попала в какой-то квест, а не тюрьму, и чтобы выбраться, мне надо узнать правду. Где ее искать? Скажет ли ее Аден?
— Привет, — тихо говорит знакомый голос, и, распахнув глаза, вижу Адена. Уставшего Адена, все в тех же спальных серых штанах и черной футболке.
Сначала мне хочется подбежать к нему и крепко обнять, сказать, как сильно я скучала. Но это не к месту, это не нужно. Отогнав глупые девчачьи мысли, поднимаюсь и, убедившись, что в библиотеке никого нет, разжимаю пальцы с письмом и, разгладив, поворачиваю текстом к Адену. Он смотрит нахмуренно, читает, а затем его лицо меняется и напряжение окутывает все пространство вокруг нас.