— Может, ты хотел сказать в 1991? Аден…
Он меня перебивает:
— Нет, я не хотел сказать «в 1991». — Его голос настолько спокоен, что мне становится жутко. Я делаю шаг назад и впиваюсь в письмо так сильно, что неухоженные ногти делают в нем дырки и впиваются в мою ладонь. Аден протягивают мне руку: — Иди сюда, все не так, как ты думаешь. Я не призрак и ничего в этом роде. Дай мне свою руку, позволь подвести тебя ближе к себе, позволь закрыть ложь правдой, разреши позволить тебе поверить мне вновь.
Я проглатываю страх, комом вставший у меня в горле, и на дрожащих ногах подхожу к нему, взяв за руку. Аден тянет меня к себе, и я падаю прямо между его раздвинутых ног, одна моя рука придерживается за его колено, а вторая с злосчастным, до сих пор похожим на шутку, письмом прислоняется к его твердой, словно из стали, груди. Я смотрю в его серые очи, хоть прошло уже достаточно времени с момента нашего знакомства, они по-прежнему могут заворожить меня одним своим видом.
Рука Адена поднимается к моей щеке и, поглаживая ее, произносит:
— Прости меня за всю ту ложь, которую осмелился когда-то сказать тебе.
— Просто, объясни.
Парень кивает, его адамово яблоко перекатывается, когда он сглатывает. Аден прикрывает глаза, хмурится, а после того, как открывает их вновь, мы снова встречаемся взглядами, и он начинает говорить то, что я так жаждала услышать.
— Я родился в 1865 году и попал сюда в 1880. Раньше это место действительно было детской колонией, пока у нас вдруг не начали отсиживать юные убийцы долгий срок. По сей день, люди по ту сторону обтянутых проволокой ворот, убеждены, что это детская колония, просто с другими законами. Возможно, так и есть, но мы привыкли называть это место тюрьмой, для детской колонии оно слишком… Ты знаешь, что пожар случился в 1888 году, ровно сто лет назад. История, которую я рассказал тебе, ну, о том, как он случился, является правдой, только недоговоренной. Его устроили… — он замолкает и снова зажмуривается, его дыхание становится тяжелым. Моя рука начинает поглаживать его грудь, подниматься к шее, а затем к щеке, я шепчу, что ему нечего бояться, и он открывает глаза, через силу продолжая свой рассказ: — Его устроили я, Сэйдан, Кэндал, Гида, Скейт и Драгон с Йери. Мы были самой отбитой толпой в тюрьме. Мы не были друзьями, и только сейчас это понимаю. Мы были теми, кого объединяет желание жестоко и кровожадно относиться к другим.
Был один парень, над которым мы смеялись, он был реально лузером, но знаешь, я смеялся без особого веселья. Я делал это, потому что так делали остальные. Жестокие увечья, которые мы причиняли всем, кто попадал в тюрьму, не приносили мне удовольствие, и, запираясь по ночам здесь, я сидел на матрасе и любовался своими руками. Мне хотелось отрубить их, я ненавидел то, что делал, но продолжал повторять за другими. Против нас никто никогда не вставал, нас боялись и теперь боятся по сей день. Мы не призраки, Адэна, привидений не существует, мы просто те, кто почему-то не сгорел во время пожара, наших тел не было среди тех, кого выносили. Когда тюрьма опустела, оставив от себя только пепел и обгоревшее дерево оконных рам, да перил, мы собрались в холле. Нас удивило, что охрана нас не видит, тогда мы ничего не понимали, были только в шоке, пока… тюрьма не восстановилась несколько лет назад и сюда не привезли первую партию заключенных. Уже тогда мы прозвали себя домовыми, но сейчас нам больше подходит «стражи». Нас видно только тогда, когда мы этого хотим. Если мы хотим исчезнуть, на месте нас остаются тряпичные куклы — символы домового, которые люди обычно вешают у двери в своем доме. Мы прозвали себя так, когда Кэндал прямо перед нами превратился в тряпичную куклу, а потом вновь стал человеком. Он рассказал нам об этой фишке и началось время долгого обучения. Больше всего каждый из нас боялся остаться в виде куклы навсегда, и страх преследовал до тех пор, пока мы не научились управлять этим.
Но давай вернемся к сути. Все это время мы оставались незамеченными для всех, кто приводил здание в порядок, ровно до той поры, пока сюда, опять повторюсь, не поступила первая партия преступников. Они увидели нас, потому что мы сами этого хотели. Да, контролировать свою видимость мы тоже учились долго и кропотно, но сейчас оставаться в теле человека невидимым невозможно, это занимает много сил, поэтому, мы прячемся, когда хотим, и превращаемся в кукол.