— Наверное, стоит сказать тебе, что письмо появилось не сразу, как я нашла тело, — говорю, разглядывая его лицо.
— Что ты имеешь в виду?
— Оно появилось, когда я обернулась к телу во второй раз.
— Расскажи мне все, не упуская ни одной детали. Все это может быть очень важным.
И я рассказываю все с самого начала, прямо с того момента, как зашла, как подошла к веревке, как споткнулась о тело, про все те странности, на которые наткнулась за каких-то полчаса, может, даже меньше. Он слушает меня, поглаживая по коленям, тепло его ладоней просачивается сквозь зимний комбинезон и мне становится жарко, очень жарко, как тогда, когда только попала в тюрьму. Кажется, он не замечает, что делает, его руки гладят меня, словно на автомате, взгляд обращен на мое лицо и, рассказывая, ловлю себя на мысли, что, несмотря на всю скверность того, что случилось, мне все еще хочется поцеловать его так крепко, как, я надеюсь, никто никогда не целовал.
Закончив рассказ, выдыхаю и опускаю взгляд на его руки. Мои ладони ложатся поверх его.
— Это кто-то из домовых, — заключает он. — То, что у меня нет врагов, не значит же, что кто-то не считает врагом меня. Будет больно, если это Сэйдан, мы с ними были близки.
— А что ты скажешь насчет Драгона? Я не к тому, что это может быть он, а к тому, что он ярче всех выражает протест к жестокости, — спрашиваю я.
— На самом деле, он неплохой парень, единственный, после меня, кто отошел подальше от этого безумия. Но я все равно не перестану недолюбливать его, есть в нем что-то отталкивающее, поэтому будь осторожна.
— А как же Гида?
— То, что она не относится жестоко к тебе, не значит, что так и ко всем. Ну и жестокие люди умеют быть милыми, — пожимает он плечами.
Я не хочу больше думать об этом, не хочу говорить. У нас еще много времени, чтобы ответить на другие вопросы. Больше всего на свете мне хочется забыть обо всем этом, сделать что-то, что поможет отключиться.
Я отключаю в себе полностью все, заставляя себя выпасть из реальности, и медленно, капля за каплей, опускаюсь к губам Адена. Они чуть приоткрыты, теплое дыхание опаляет мои губы и от этого в моей груди застревает вдох. Неужели сейчас случится это?
Но вместо того, чтобы поцеловать меня, он дотрагивается своими пальцами к моим губам, останавливая меня. Я отстраняюсь, испытывая отчаяние.
— Не описать словами, как сильно я хочу поцеловать эти губы, — говорит он. — Однако это не произойдет сейчас, Адэна. Поцелуй не нужен сейчас, не нужен, после того, что ты услышала. Я не хочу, чтобы он происходил в такой обстановке. Сегодня время ответов, а не поцелуев, у нас еще будет время поцеловаться, у меня еще будет время усделать с тобой все, что мне так сильно хочется.
Его последние слова мне не очень нравятся, потому что я не планирую находится под ним, я просто хочу поцеловать эти губы.
— С какого момента ты понял, что хочешь, чтобы мы поцеловались? — спрашиваю я, усаживаясь рядом и подтягивая колени к груди.
— Когда мы оказались на улице ночью, — без замедления отвечает он. — После того случая, поцеловать тебя — стало моей некой целью, но я знал, что это случится не скоро, потому что тюрьма… просто здесь случается столько всего за пять минут, что на такие мелочи, как поцелуи, просто невозможно найти время, а когда оно появляется, мешают другие разговоры. Например, как сегодняшний.
Не знаю, лишнее это или нет, но я кладу свою голову ему на плечо и, протянув руку, прикасаюсь к его, лежащей на бедре.
— Расскажи мне о своей жизни, после пожара. Это все еще кажется мне безумием и думаю, что любая история поможет мне принять… тебя. Если честно, несмотря ни на что, во мне есть часть, которая горит сейчас от желания подняться и побежать как можно дальше, которая считает тебя ненормальным, а твою историю — тупой ложью, просто желанием подшутить надо мной. Но я его давлю, не позволяю ему преобладать над верой в твои слова.
— Сто лет — это очень и очень много, но для нас время летело быстро. Мы не нуждаемся в еде, и только поэтому спокойно жили без нее. Для нас год был одним днем, мы постоянно находили себе развлечения, а потом пришло время обучения. Мы учились превращаться в кукол, обсуждали, что будем делать, и каждый из нас знал, что однажды сюда кто-нибудь придет. Мы бродили по тюрьме, находили что-то новое, а в первые дни после пожара, даже натыкались на тела. Для меня это было самым ужасным, все это время меня преследовало чувство вины, потому что я был частью того, что случилось. Не описать словами, как сильно мне хотелось повернуть время вспять и все изменить, спасти того парнишку, а не развлекаться с другими. Остальные, в отличии от меня, ничего не чувствовали. Когда я подходил к Сэйдану и спрашивал, что он думает по поводу всего этого, тот пожимал плечами и говорил, что не всегда все идет по плану. Наше развлечение вышло из-под контроля, но чувство вины испытывал только я. Мы сидим здесь заслуженно, тюрьма — наше наказание, за все содеянное. Мы никогда не умрем, мы будем смотреть на то, как кто-то выходит на свободу и знать, что нам ее никогда не увидеть.