И тогда я впервые вижу, как Йери плачет. Насколько дорог им стал этот каменный мир, внутри которого они пробыли сто лет. В горле снова появляется тот самый сухой ком. Когда знаешь, что с тобой, в отличии от других, ничего не будет, полностью осознаешь, насколько несправедлива может быть жизнь к другим. Мне нечего бояться, но я все равно боюсь, хоть и не за себя.
Драгон обнимает сестру за плечи и притягивает ее голову к своему плечу, в которое она тут же утыкается лбом. Мне жаль ее, пусть у меня никогда не было к ней теплых чувств.
— Думайте позитивно! — рявкает Сэйдан, но за злобным голосом отчетливо ощущается страх. Ему тоже страшно, и он понимает, что слова Гиды имеют большой вес, но, в отличии от Йери, не позволяет себе дать слабину, как, в принципе, и остальные.
— Мы справимся. Мы всегда со всем справляемся, — не громко произносит Аден, уткнувшись в свою чашку. — Даже если все пойдет не так, как мы представляли, мы найдем способ выбраться. Ведь так? — Все кивают. — Так, — кивает и он.
Этот день наступил. Заключенные выстроились линией у входа, готовые в любую секунду выплеснуть свою злость на охранников. Я стою рядом с домовыми, с одной сторону мою руку крепко сжимает Аден, с другой — Гида. Сердце стучит так сильно, что отдается болью в грудной клетке, мои глаза закрыты. Мне страшно представить, что нас ожидает. Когда я открываю глаза, встречаюсь ими с Эттой. Ей тоже страшно, я вижу, как ее тело дрожит. Она пытается это скрыть, но ничего не выходит. Я киваю ей в знак поддержки, и она кивает в ответ.
Возможно, у нас ничего не получится, и именно поэтому я трачу последние минуты на то, чтобы внимательно рассмотреть лицо Адена, а потом и Гиды. Я хочу помнить их, каждую деталь, каждую погрешность.
Шумно сглатываю. Страшно.
Последние дни я проводила у Адена. Мы всячески старались забыть, что нас ждет и вылезали из хранилища, только когда голод становился совсем нестерпимым. Парень кормил меня ворованными из столовой яблоками, поил душистым чаем и заставлял смеяться. Но как только он выходил на несколько секунд, мои слезы было не остановить, и, чтобы он их не увидел, приходилось тратить очень много времени и сил.
Когда по холлу разносится скрип двери, Аден и Гида напрягаются, а вместе с ними и я. Лицо охранников становится неописуемо довольным, когда они видят, что все послушно готовы к выходу. Один за другим заключенные выходят на улицу. Адену приходится мягко подтолкнуть меня в спину, чтобы я начала делать шаги вперед, потому что сама просто не в состоянии. Выйти за дверь — значит прийти к тому, что неизбежно.
Через некоторое время мы все находимся во дворе. С неба на голову и одежду падают очень крупные хлопья снега, вся земля белая и режет своей белизной глаза.
— Заключенные младше восемнадцати лет, встать в одну линию! — грубо произносит один из охранников, с каким-то блокнотом и карандашом в руках.
Я смотрю на Адена, последний раз сжав мне руку, он кивает. Мне не хочется отстраняться от него, но я вынуждена убрать руку и встать напротив в линии подростков. Те, кто старше, выстраиваются в другую линию, во главе которой стоит Аден, жестко смотрящий на заключенных.
— Выводите! — кричит второй охранник, бросив взгляд куда-то в сторону ворот.
По идеи, мы должны сейчас начать говорить, делать все, чтобы спасти тюрьму с помощью слез, но все начинается совершенно не по плану, когда парень, стоящий во главе нашей линии, бьет подошедшего охранника по челюсти так, что тот падает.
— Это наше место! Это наш дом, и мы не собираемся куда-то уходить! — кричит он злобно.
Охранник получивший в челюсть, встает и хватает посмевшего ударить его за руки, выворачивая их. Колено мужчины бьет, не жалея сил, по животу парня.
Это становится спусковым крючком. Все срываются с цепи, и вскоре я даже не замечаю, кто есть кто.
Охранников, кажется, становится в пятьдесят раз больше, кто-то из них пытается схватить меня, и первое время я неуклюже отбиваюсь, пока мне на помощь не приходит другой заключенный и не бьет мужчину со спины. Я благодарно киваю, и он, кивнув в ответ, уносится прочь.
Все превратилось в полную мешанину, совсем не так, как мы ожидали. Пространство заполняют собой звуки ударов, стоны боли и злобные рычания. Помогаю кому-то, одновременно ищу взглядом кого-то из домовых, но в такой толкучке их просто невозможно проглядеть.
Охрана грубо ругается и не жалеет сил, чтобы избить нас. У некоторые в руках дубинки, что немного затормаживает заключенных. Меня радует лишь то, что на снегу не лежит ни одно мертвое тело. Я не хочу смертей. Да и вряд ли их кто-то хочет, кроме охранников. Те только рады лишить нас жизни.