Надев футболку обратно, Аден желает мне спокойной ночи, направляясь к выходу и одновременно застегивая молнию на своем комбинезоне. Оставшись одна, я убираю все до конца и достаю письмо, прикладывая его сначала к носу, а затем к груди, прежде чем пойти к Гиде, которая, я надеюсь, ничего не будет иметь против того, что я заявилась так поздно.
Пока я иду по коридору, с двух сторон доносится мягкое сопение заключенных. Словно музыка, оно преследует меня, пока я не заворачиваю за угол. Холл, залитый светом луны, пустой и кажется холодным. Спускаясь по лестнице, смотрю на ступеньки так, будто на них снова могут появиться капли крови. Я торможу на последней, когда в голове оживает картина того, как чуть поодаль от меня убили парня. Вряд ли я когда-нибудь смогу выжить из памяти этот момент. Теперь он навсегда со мной, мне остается лишь привыкнуть.
Я сажусь на ступеньку и, оперев локти на колени, подпираю ладонями подбородок. Что если наступит момент, когда на месте того парня окажусь я? Это кажется странной мыслью, но от смерти никто не застрахован, и она может прийти в самый неожиданный, порой и невозможный, момент. И я не знаю, когда наступит моя. Мне яро хочется дожить до конца своего срока, но смогу ли ускальзывать из рук своей судьбы, если у нее будут другие планы? Сколько еще смертей мне предстоить увидеть, прежде чем я стану такой же «закаленной», как, к примеру, Сэйдан? Смогу ли я с холодом смотреть на то, как чье-то тело сплевывает сгустки крови? Это кажется безумием.
Тряхнув головой, опускаю руки и зажмуриваюсь. Хочется на секунду спрятаться от всего, погрузиться в другой мир, быть в тюрьме лишь телом, но не мыслями. Страшные или чокнутые вещи происходят одна за другой, верить в лучшее становится невозможно. Когда тебе кажется, что вот, наконец-то, все спокойно и нормально, происходит нечто неописуемое, от чего воздух застревает где-то в глотке и все катится коту под хвост. Но после этого плохого или чокнутого ты продолжаешь верить в лучшее, закрываешь глаза на очевидные вещи, надеваешь розовые очки, потому что тебе больше ничего не остается. И я живу по такому принципу, потому что... потому что мне, как и миллиону других людей, больше совсем ничего не остается.
— Почему ты не пришла спать? — спрашивает Гида.
Я встаю и окончательно спускаюсь, бредя ей навстречу. Она не выглядит рассерженной или что-то типа того, но ее выражение лица говорит о том, что девушка взволнована.
— Прости, я задержалась в библиотеке, — ловко вру.
Она хмурится, но ничего не говорит, вместе этого разворачиваясь и направляясь в зал, а через короткое время мы уже в ее маленькой комнатушке. Взбивая жесткие подушки, искоса наблюдаю за молчаливой девушкой. Гида выглядит сонной, поэтому я не трогаю ее своими разговорами.
Когда свет в комнате потухает, уснуть мне не удается, а через какое-то время, я пялюсь в темноту под звук сопения Гиды. Мои мысли, кажется против моей же воли, постоянно возвращаются к Адену. Я вспоминаю, как он прикоснулся к моему боку, и моя рука неосознанно тянется к нему, проводя пальцами по обнаженной коже и по памяти вырисовывая силуэт змеи. Припустив спортивные штаны, принесенные еще днем, я нащупываю последний узор татуировки и возвращаю руку под щеку. Что на самом деле я почувствовала, ощутив прикосновение холодных пальцев Адена? И почему это ассоциируется у меня с доверием? Когда мы находимся с этим парнем наедине, постоянно случается что-то откровенное. Разглядывания татуировок вблизи можно же считать откровенным? В любом случае, мне нравится и не нравится, что это происходит, и в глубине своей души понимаю, что не смогу предотвратить это. Аден всегда будет поблизости, даже когда я выйду из этой гнилой тюрьмы. Как и каждый мой знакомый, он всегда будет в моих мыслях.
Услышав шуршание у двери, я сначала думаю о том, что это мышь, но когда оно становится слишком громким и совсем не похожим на обычное шуршание, поворачиваюсь на спину и, облокотившись на локти, приподнимаюсь, пялясь в темноту.
— Эй! — выходит из моего рта, будто что бы это ни было, там, в темноте, даст мне ответ.
Почувствовав дрожь в теле, я натягиваю тонкое, совершенно не спасающее от холода одеяло до подбородка.
Вскоре, в темноте появляются оранжевые то угасающие, то горящие сильнее точки, обрисовывая женский силуэт. Запах гари проникает в ноздри и будто в горле, вызывая приступ кашля. Отбросив одеяло, я подтягиваюсь к изголовью, одной рукой прикрывая кашель настолько сильный и дерущий горло, что хочется рвать. Глаза начинает резать и комнату заполняет дым. Я толкаю Гиду, пытаясь разбудить, но она не просыпается, а потом, вокруг кровати появляется пламя. Словно воды вокруг шлюпки, оно медленно добирается до одеяла. Ноге некуда ступить. Огонь освещает девушку и из моего горла вырывается крик, когда я вижу, насколько она изуродована. Глазниц нет, кожа на лице так сгорела, что видно мясо. Вся она состоит из жутких кровавых ожогов. Голая и непонятно как еще живая, она делает шаг за шагом в мою сторону.