Ударяя ручкой по ладони, пялюсь на торчащую из одеяла нитку. С чего мне начать теперь? «Мама, у меня все хорошо...» Нет. Может, лучше выплеснуть всю правду, освободить себя, представить словно она сидит рядом, держит меня за руку и слушает? Каждое плохое слово заставит ее расстроиться или взволноваться. Я не могу это сделать. Есть вещи, которые мы можем говорить своим родителям, и те, о которых нам лучше не упоминать. Родитель — твой лучший друг, но это не значит, что он воспримет все, что я скажу, нормально. Нет, мне стоит опустить все грустные и страшные детали. Мне просто надо написать, что со мной все прекрасно, и мне нужны таблетки, просто потому что здесь без них никуда. Мама поймет, это же тюрьма.
Написав «мама!», я с рыком отбрасываю лист и ручку, после чего откидываюсь на спину позади, запустив обе руки в волосы. Ничего не приходит в голову. Возможно, еще не время отправлять письмо. Возможно, позже я подберу слова, и предложения будут с легкостью выходить из-под моей ручки. Вместо того, чтобы грузить себя, съезжаю на подушку и сворачиваюсь в клубок, забравшись под одеяло. Я почти засыпаю, когда Гида хлопает дверью так сильно, что с потолка мне на голову падает кусочек штукатурки. Проносясь вихрем, она вылетает из комнаты так же быстро, как влетела в нее.
Опершись на руки, смотрю на стол, у которого она возилась, и вижу там лист. Не медля, я протягиваю руку и хватаю его. Бумага плотнее, чем та, на которой я писала письмо, и, кажется, в тысячу раз белее. Я раскрываю ее, потому что она согнута пополам и вижу слово, написанное жирным шрифтом:
ЗАКОН №52
Настроение портится моментально, потому что я знаю, что это значит. Всего у нас пятьдесят один закон, и каждый житель города знает, что они значат. Пятьдесят второй закон является, судя по всему, новым, и если брать в счет реакцию Гиды, вряд ли он несет в себе что-то хорошее. Однако я, держа лист чуть дрожащими руками, заставляю себя прочесть его.
По причине бесконечных жалоб, правительство города Кертл, страны Окбэра, вводит новый закон.
По выходным с десяти утра по час дня заключенные в тюрьмах обязаны исполнять приказы охранного бюро, относящегося именно к их тюремному зданию. Отлынивание карается прибавкой к сроку от трех месяцев до двух лет.
С уважением, правительство города Кертл.
Что за бредятину я только что прочла? Закон выглядит так, будто его писал какой-то пятиклашка. Перевернув лист, я вижу печать, внутри которой мелкими буквами написано:
Не дословный, но действующих документ.
Просьба повесить несколько копий в здании тюрьмы. Закон вступает в силу с момента получения письма.
Откинув бумажку, сбрасываю ноги с кровати и, переодеваясь, по-прежнему думаю, что все это бредово. Заключенных итак сложно контролировать, не взбунтуются ли они вовсе из-за этого всего? Где-то внутри я немного рада, что теперь мы будем делать хоть что-то. Вечно сновать туда-сюда по коридорам очень надоедает. Ощущения, будто тебя посадили в коробку с множеством картонных перегородок... как в коробку из-под бокалов. И даже прогулки по двору тюрьмы не спасают от этого ощущения. При виде заборов с острыми прутьями, обмотанными проволокой, которая наверняка шандарахнет током, попробуй рискнуть перелезть, и без того вечно гнилое настроение пропадает окончательно.
Если закон вступил в силу с момента получения письма, значит ли это, что мы начнем сегодня. Завтрак наверняка уже закончился, значит, сейчас не больше половины десятого. Уходя из комнаты, я специально наступаю на упавший на пол лист грязным ботинком. В холле, как и в зале, собралось много людей. Обойдя столпившуюся кучку парней, игнорирую прикосновение к своим ягодицам и продолжаю идти, увидев впереди Гиду. Она машет мне пару раз, ее лицо выглядит злым и недовольным, как и половины находящихся здесь. Да, до всех уже дошел закон, и теперь мне жуть как интересно, предпримут они что-то или нет.
Я становлюсь рядом с девушкой, ощущая трения ее ткани о мое плечо. Все чего-то ждут, — наверное, когда войдет охрана, — и я жду вместе с ними. Входная дверь скрипит спустя недолгое время. Внутрь заходит пара молодых охранников и, встав плечом к плечу, медленным презрительным взглядом обводит каждого. Когда взгляд одного из охранников задерживается на мне слишком долго, я выгибаю бровь в знак вопроса, и только тогда он отворачивается, продолжая смотреть на других по кругу. Еще через какое-то время заходит третий, и при виде него к горлу подкатывает тошнота. Этот тот, кто убил того паренька, беспощадно разделался с его головой. Я смотрю на него со всей ненавистью, которую могу вложить в свой взгляд, но он, к большому огорчению, даже не обращает на меня внимания.