— Что это было? — спрашиваю с недовольством, поднимаясь.
— Я хотела посмотреть выносливость твоей ноги, поднимай теперь левую, на этот раз не будем медлить, чтобы ты не успела устать.
Пусть мне и не очень нравится это, я все равно выполняю, понимая, что Гида делает это лишь для моего блага. Она бьет по левой икре, но я не падаю, просто теряю на секунду равновесие. Она бьет второй раз, не так сильно, как ударила по правой, но тоже ощутимо, однако я продолжаю стоять, смотря прямо перед собой. Выдержать третий удар мое тело просто не способно, поэтому я падаю. Мои ноги сильнее, чем могут показаться, у меня потрясающие способности долго стоять на одной ноге, и все просто восхитительно с равновесием, но после того, что произошло сейчас между мной и Гидой, я чувствую себя ничтожно слабой, не способной выдержать даже элементарное. От этих мыслей я, лежащая на животе, со стоном утыкаюсь носом в мат.
— Эй, ну не отчаивайся ты так, — слышится голос Гиды, а потом ее теплая ладонь поглаживает меня по волосам.
Повернув голову на бок, говорю:
— Я такая никчемная.
— Не смей! — теперь строго заявляет девушка. — Ты ни в каком месте не никчемная. Удивительно, что тебе вообще удалось выдержать целых два моих крепких удара.
— Чувствую себя слабой, — продолжаю ныть я.
Гида, ранее сидящая на корточках, плюхается на матрас и вытягивает ноги чуть поодаль от моего лица, и продолжает поглаживать меня по волосам. Я вспоминаю маму, она часто так делала, когда я была помладше. Этот жест навевал на меня спокойствие и сонливость, то же происходит и сейчас, но я упорно не даю себе уснуть. Мы еще не закончили.
— Это нормально, что ты чувствуешь себя такой. Я не слабая, но порой и ко мне приходит такая мысль.
Опершись на руки, медленно поднимаюсь и, сев, пытаюсь отдышаться, когда долго лежишь на животе, потом появляется дискомфорт в нем.
— Гида, — окликаю ее, хоть внимание девушки уже принадлежит мне, — почему ты такая? Я имею в виду, почему ты не сразу показала себя с такой стороны? Ты казалась мне грубой, невероятно холодной и жестокой до безумия. Зачем ты надела тот образ?
— Здесь не место добру.
— У добра нет места, оно просто существует. Не важно где, оно есть и все тут.
Гида качает головой:
— Ты не понимаешь.
— Тогда объясни.
— Здесь не любят добрых. Даже если ты добрый, то должен скрывать это. На каждое добро придется свое зло и наоборот, уясняешь? Здесь понятия «добрый», значит совсем не то, что на свободе. Здесь, если ты добрый, то слабый, никчемный, мышь, над которой можно издеваться, зная, что она не плюнет злость в ответ.
— Я не верю, что здесь есть злые.
Она берет мою руку и, сжав ее, произносит:
— Ты здесь почти два месяца, Адэна, а я десять лет, — и поднимается. — Сделаем еще пару прикольных штучек и валим спать.
И я поднимаюсь следом, по-прежнему прокручивая ее последние слова. Намек понят. Я не видела жизни. Этой жизни.
Этот день наступил. Выйдя из спортивного зала, после горячей четырехчасовой тренировки с Гидой, пытаюсь не обращать внимания на ощущение, как будто все заключенные пялятся на меня, когда на деле всем плевать, кто проходит мимо них и куда направляется. Дискомфорт не оставлял меня с самого утра, с самого первого мимо прошедшего заключенного. Это глупо, я понимаю, но больше всего меня беспокоит чувство, как будто весь мир против тебя. Наверное, это знакомо каждому. Я все это игнорирую, одновременно украдкой смотря по сторонам, пытаясь найти в толпе Адена. Но его нет, кто знает, может, он готовится в своем хранилище, представляет, как я уже лежу без сознания, и на его лице гуляет довольная самодовольная улыбка.
Если говорить начистоту, я думала, что тренировки с Гидой помогут мне хотя бы на пятьдесят процентов избавиться от страха и волнения, но ничего подобного не произошло, мне по-прежнему страшно, что, будь я наедине со стенами и только со стенами, позволила бы своим коленкам трястись. Я боюсь из-за Адена, но волнуюсь из-за народа, который, словно кокон, закроет нас от всего плотным яростным кругом. Они будут смотреть на мой провал или провал Адена, облизывая губы и потирая руки от предвкушения, получить как можно скорее нового изгоя. И тут я понимаю, что даже проиграв, вряд ли Аден станет изгоем. Он не в той категории. Сможет ли кто-нибудь показать на него пальцем и пнуть ногой, проходя мимо? Нет, этот парень не из тех. Его боятся, даже когда не показывают это. И я его боюсь. С одного ракурса он выглядит обычным парнем, способным сломаться, а с другого он страшен, опасен, жестокий запретный плод. Это похоже на безумие. Когда дело заходит об Адене, одно определение тут не подобрать, парень слишком разносторонний, чересчур многогранный.