— Все хорошо? — хриплым от сна голосом интересуется он, взяв меня за подбородок и повернув мою голову в свою сторону. Я киваю, хоть на деле все совсем не хорошо. Радует, что мы вообще живы остались. — Не обманывай меня. Как твой живот? — Аден притрагивается к болевой точке ладонью, снова сунув ее под ткань моего комбинезона.
— Все нормально, боль уже не такая сильная, — кормлю его ложью, потому что не хочу говорить, что он болит еще сильнее, чем после удара, и что я бы отдала многое ради одной таблетки обезболивающего, которое не факт, что поможет. — А как себя чувствуешь ты?
Его лицо выглядит целым, не считая пару царапин у брови и на скуле, но это не значит, что его тело такое же целое. Я видела, как его били и куда, и уверена, что не будь меня рядом, он бы скрючился от боли.
— У меня все хорошо, только бок болит, — он хмыкает, — мне хорошенько досталось по ребрам, — а потом жестко: — Вот ублюдки, я бы их засадил пожизненно!
— Как думаешь, сколько сейчас времени?
— Три часа ночи уже должно быть, раз я более менее могу разглядеть твое лицо.
Посмотрев по сторонам, я толком ничего не вижу, но могу определить очертание деревьев, зарослей и палок, служащих памятником для безымянных могил. В темноте все это выглядит угрожающим и зловещим, и я не могу не порадоваться тому, что сейчас нахожусь вместе с Аденом. Мне спокойно в его компании, я ощущаю себя в безопасности и знаю, что он не причинит мне вреда. У него было множество шансов сделать это, но он не сделал. В этот момент осознаю, как сильно доверяю Адену. Несмотря на то, что он вечно угрюмый, отчасти грубый, а порой и агрессивный, я верю всему, что он говорит, и стыдно признавать, но даже Гиде я не доверяю настолько сильно, как этому обычному и необычному одновременно парню.
— Аден, — мой голос звучит слишком громко в такой мертвой тишине, — ты следил за мной?
— Что ты имеешь в виду?
— Когда я сидела у могил, где был ты? Как добрался до меня в зарослях?
— Я был на дереве, том самом, которое находится у решеток. Видела его? — Я киваю. — Сначала я тебя не замечал, полностью погруженный в свои мысли, но потом, когда ты поднялась, уловил движение. Так как это дерево до самого декабря остается с листьями, проглядывая сквозь них, я не сразу увидел тебя. К тому же фонари светили слишком далеко, чтобы разглядеть твое лицо, лишь силуэт. Ты дошла до угла, а потом резко развернулась и пошла в сторону зарослей. Именно тогда я понял, что просидел слишком долго, что наступил, как называют на свободе, комендантский час. Я спрыгнул и последовал за тобой, потому что знал, какую ошибку ты совершаешь, собираясь выйти с другой стороны. Ты бы сразу попала в их сети, и черт знает, что бы с тобой произошло.
— Как ты понял, что настал комендантский час?
— Фонари. За десять минут до закрытия двери они горят тусклее, а потом вовсе выключаются. Стоило нам зайти в заросли, как свет тут же потух, — объясняет он.
Несмотря на тот страх, который я пережила, когда он схватил меня и потащил, Аден в буквальном смысле спас мне жизнь, и я несказанно рада, что он сидел на том дереве и решил последовать за мной. Да, охрана все равно нашла нас, но все прошло как не кстати лучше, чем могло быть. Все мужчины были подвыпившими, от них тянулся шлейф аромата крепкого алкоголя, а значит, им ничего не стоило применить более жестокую силу. То, что мы живы или по крайней мере не настолько покалечены, чтобы аж не двигаться, иначе как везением не назовешь.
— Спасибо, — говорю я парню и, откинув голову на его грудь, закрываю глаза, засовывая руку в комбинезон и сжимая его ладонь, которой он все еще поглаживает мой живот.
Прежде чем снова провалиться в беспамятный сон, чувствую как его рука в ответ сжимает мою, а горячее дыхание вновь опаляет кожу на шее.
***
Утром, когда мы просыпаемся, нас бьет озноб. Листья и трава, окружившая нас, укрывается тонким слоем снега, холод такой, будто мы сидим в морозильнике. Не способная справиться с дрожью, медленно поднимаюсь, игнорируя боль в животе. Она уже не настолько сильная, но все еще ощутимая. Я смотрю по сторонам, а потом поднимаю взгляд на затянутое светлыми тучами небо. Снег медленно опускается на мое лицо, и, когда тает на кончике носа, я чихаю. Горло словно перетянули жгутом, глотать больно и неприятно.
— Ты чувствуешь себя, словно заболел? — повернувшись к Адену, спрашиваю я.
Встав на ноги следом за мной, он проводит двумя руками по волосам, стряхивая с них капельки снега, а потом кивает.
Заболеть в тюрьме, где никто не даст тебе ни таблеток, ни даже доктора-самоучку, самое отстойное. Я пытаюсь не волноваться по этому поводу, заверяя, что чай, который нам дадут на завтрак, — если мы его, конечно, не пропустили, — поможет справиться с болью в горле.