Хмыкнув не понятно от чего, он вкладывает мне ее в ладонь, сопровождая это одним словом:
— Пей.
И я пью с большой охотой, мои пальцы на ногах поджимаются от счастья.
— Спасибо, — вновь благодарю я. Отставив стакан, Аден ложится и кивает. Когда его взгляд фокусируется на видавшем лучшие времена потолке, я тоже отставляю свой стакан и ложусь так, что мы соприкасаемся плечами. — Почему тебе так важно это?
— Ты о чем? — не понимает он.
— Почему ты не оставил меня, как только мы зашли, а потащил сюда, чтобы напоить чаем? Какое тебе дело до моего здоровья?
Приподнявшись, опирается на один локоть и смотрит на меня своими серыми холодными глазами. Я пытаюсь выдержать его взгляд, сдерживая ощущения, будто он режет меня им, пытается посмотреть что там внутри, чем тешатся мои мысли, а тешатся они сейчас им и только им. Такой холодный, такой непреклонный, такой жестокий, такой, будто вся тюрьма принадлежит только ему. Такой, как будто и я принадлежу только ему, и да, сейчас это действительно так.
Когда Аден наклоняется ближе, я вытягиваюсь как струна и, не способная не то что пошевелиться, а даже вздохнуть, жду, что он собирается сделать. Его мягкие до невозможного губы прикасаются к моей шее, а рука ложится на живот, нежно поглаживая его. Моя рука, против моей воли, ложится на его затылок, а пальцы перебирают жесткие, как и он сам, волосы. Я чуть-чуть приподнимаю шею, и для Адена это будто бы служит согласием на что-то, о чем я не имею ни малейшего понятия. Его губы целуют мою шею так, как я уверена, они бы целовали мои губы: крепко, сильно, страстно.
А потом он отстраняется, и из меня вырывается вздох.
Положив руку мне на щеку и словив мой взгляд, он поглаживает ее, тихо говоря:
— Меня больше, чем ты думаешь.
Я не понимаю, к чему эти слова, но они словно становятся зажженной спичкой, которую прислонили к моей коже, чтобы привести в чувство.
— В этом-то и проблема, Аден, — так же тихо отвечаю я, — тебя слишком много, и это сводит с ума. Ты сжимаешь мое личное пространство до ничтожных размеров.
— И если ты попытаешься противостоять мне, я и тебя сожму до ничтожных размеров, — продолжая поглаживать мою щеку, с каким-то безумием в голосе отвечает он.
— Кто же ты такой, Аден? — теперь вовсе шепчу я, бегая взглядом по его лицу.
Мне действительно хочется понять это, потому что я окончательно сбита с толку. Сначала он помогает мне выжить ночь на холоде, пусть и не лютом, потом он защищает меня от охраны, пусть и не очень удачно, затем поит чаем и откапывает таблетки, чтобы я не заболела, потом целует в шею, сводит и ее, и меня с ума своими губами, а через секунду угрожает в буквальном смысле. Слишком сложный, слишком непредсказуемый и слишком не похожий на других, и, по правде говоря, мне страшно слышать подобное от него. Я не хочу, чтобы он сжал меня, превратил в ничто, я не хочу, чтобы он меня обижал.
Аден ничего не отвечает, вместо этого вновь откидывается на спину. Как только близость не столь явная, я могу дышать полной грудью. Страх от слов парня, наложился поверх страха от случившегося ночью, и все, что могу, это подняться и убежать подальше от этого места, подальше от страха, имеющего плоть и кровь. Но сбежать мне не суждено, более того, даже подняться не успеваю, потому что Аден укладывает меня снова.
— Твой живот и вообще твое здоровье... — начинает он, но замолкает, а через секунду опять говорит, но на этот раз начиная с другого: — Тебе нужен отдых, чтобы привести свое здоровье в порядок. Пожалуйста, лежи и не дергайся, а еще лучше — усни. На завтрак мы в любом случае не попадем, отдыхай.
— Почему ты так сильно этого хочешь? — уже чуть ли не в истерике спрашиваю я. Его поведение сводит с ума, и я почему-то уверена, что будь у него цепи, он бы с удовольствием заковал меня в них.
— Потому что! — грубо отвечает он, прожигая меня взглядом. Его челюсть сжимается, выражение недовольства отражается на лице, и я съеживаюсь. Меня это бесит, но ничего не могу с собой поделать, я все-таки слабая, не способная дать отпор. Кажется, Аден видит, какой эффект производит все, что он говорит и делает. На миг я вижу удовольствие, которое он получает от моего страха, но менее, чем за секунду, его сменяет сожаление. — Прости, мне не стоило быть таким резким, зная, что произошло сегодня ночью и как сильно ты до сих пор напугана. И твой живот... тебе лучше не делать резких движений. Болит?
Я погружаюсь в какой-то необъяснимый транс и киваю. Позволяю Адену уложить меня и накрыть не спасающим от холода одеялом. В какой-то момент, когда все чувства успокоились во мне, опять начинаю дрожать, меня снова бьет озноб, причем такой сильный, что выступают капельки пота на висках. Я догадываюсь, что у меня температура, но к большому огорчению, ничего не могу поделать с этим, только прижаться сильнее, ища тепло.