— Захар Никифорович! — закричал Юра. — Захар Никифорович!
Учитель чуть приоткрыл глаза, но ничего не увидел, кроме мутного пятна перед глазами, — то был Юра.
— Захар Никифорович! — заплакал Юра и оглянулся, но никого не увидел на улице. — Захар Никифорович, я вам стол поставил!
Юра сразу сообразил, как всё тут произошло, соскочил с крыши и, взобравшись на стол, попытался приподнять учителя, чтобы освободить его от перекладин, сдавивших ему грудь и мешавших опустить руки. Ничего не получалось. Тогда Юра начал срывать и сбрасывать с крыши дёрн, и после этого ему удалось раздвинуть перекладины. Учитель грузно осел на стол.
Юра несколько раз выбегал из сарая, надеясь увидеть Саньку, но Санька как в воду канул. Юра побежал домой.
— Бабушка, бабушка, Захар Никифорович! — закричал Юра, а бабушка, как увидела плачущего, перемазанного сажей внука, слова не могла вымолвить, понимая, что случилась беда, и заторопилась за внуком.
Они с трудом привели учителя в избу и положили на кровать. Бабушка напоила учителя каким-то отваром. Захар Никифорович медленно открыл посиневшие веки. Только теперь Юра заметил, какой худой, нескладный и старенький учитель, какие у него худые и сухие руки, и совсем белые-белые волосы, и мутные, голубоватые глаза.
— В чём только душа держится? — заплакала бабушка. — Худющий. А какой был раньше.
— Спасибо вам за всё, — сказал учитель и закрыл глаза, откинув голову на тонкой кадыкастой шее. — Полез подправлять трубу, дымило. И провалился. Уж думал: всё. Нет, жив ещё курилка! Один я, вот как одному жить. Только в тягость людям. Ох-ох! Как тяжело дышать! И в груди ломит. Как мне вас отблагодарить?
— Да я вам сварю кушать, — ответила на это бабушка и отвернулась, боясь показать своё заплаканное лицо учителю.
Бабушка укрыла учителя потеплее и подошла к Юре.
— Господи, как бы не умер. Он никому ведь зла не сделал. Жалко-то как его.
— Я буду сидеть у него ночью, — сказал Юра.
— Да уж что там! Да с тебя толку! Уж я сама как-нибудь покараулю его. У него еле-еле душа в теле, на ниточке тонюсенькой держится.
Юра помогал бабушке, но одна мысль не давала ему покоя:
— Бабушка, а Захар Никифорович может умереть?
— Не дай бог, Юрик.
— Разве от пустяка умирают, бабушка? На фронте — там другое дело, за Родину свою, за маму и папу, братьев и сестёр. А это что? Провалиться на крыше и умереть? Бабушка? Я вон тоже провалился, и ничего. Даже не ушибся. Бабушка? Разве человеку так просто умереть, бабушка?
— Самая тонкая и хрупкая жизнь, Юрик, у человека, потому его надо беречь. Чуть — и она оборвалась.
— Вот скажешь ты, бабушка!
Глава четырнадцатая. Размышления о жизни
Вскоре учитель выздоровел — это было за три недели до начала занятий. И сразу зачастили дожди. В короткие промежутки между дождями Юра мог убежать в сад, посидеть на яблоне, отдохнуть там душой, наблюдая за садом.
— Бабушка, а ведь выходит: был человек, а потом остаются одни кости и больше ничего? — спросил как-то Юра, размышляя о судьбе человеческой.
— Всяко бывает. Вот случай, — озабоченно сказала бабушка. — К нам, помню, в девятнадцатом годе ещё, приехало три красноармейца. Не скажу, что большие начальники, нет, оне солдатиками были. Просили пригреть одного, больного. Молоденький такой, ну, Колькины годы — не более, даже пушок под носом чтоб рос, не видать такого. В худеньких шинелях, а осень, крепкие заморозки ударили, холодно в поле-то. Волки тогда завелись, батюшки ты мои! Кругом беляки рыскают на лошадях, народ стращают, бабы прячут мужиков своих, потому как забирают силой супротив красных воевать. Ладно, говорю. Я как глянула на мальчонка: тиф! Такой молоденький, еле держится на ногах. Ну, жалко человека, пропадёт же. Давай, говорю, отгородим угол в мазанке, там у нас тепло, пусть живёт, будем за ним смотреть, кормить, жалко человека. Только договорились, как вбегает тот, что на карауле стоял, и кричит: «Белые!» Схватились они, на коней повскакали, ружья с плечей срывают и по огородам, по полям. Больной тоже с ими, но всё отстаёт, всё отстаёт, видать, ему невмоготу ехать, а я за им побежала, кричу: «Узелок забыли! Узелок забыли!» А по красным уже стреляют из пулемёта: та-та! Те двое шибко по просёлку вдарились, только ошмётки грязи вихрят за ними, а этот, молоденький, завернул в лес. Наверно, погиб. А узелок его долго у нас был, думали, что вернётся с красными, а он не вернулся. А в узелке бельишко, платочек вышитый, и на нём написано было — «Митя». И ещё окурки, много окурков. Всё мы хранили, всё думали вернётся и отдадим ему узелок. Уж не вернуться ему. Вот и осталось только — от всего человека.