Элементарная вежливость требовала, чтобы я связался с Сирилом. Может, оно было и к лучшему. Вдруг, пока я буду благодарить, мне удастся выудить из него ответы на пару вопросов? На это я рассчитывал. Я решил со звонком вежливости подождать до выходных. Рассчитывал к тому времени выработать тактику. Какой глупостью все это кажется сейчас! Что за гордыня — предположить, что я смогу сразиться в игре с настоящим мастером, в игре, которую он сам выбрал и по его правилам, менявшимся по ходу!
В данном случае я опоздал. Эту игру Сирил уже выиграл. К телефону в Дибблетуайте подошла Эгги, приходящая помощница Клер. Голос у нее дрожал, но она была воодушевлена тем, что честь сообщить печальные новости выпала ей. Его светлости стало плохо, по-настоящему плохо утром, по дороге в туалет. Упал, и всё. Когда она, Эгги, пришла, ровно в восемь, ее светлость сидела в «скорой помощи», лорд Энтуисл лежал на носилках и машина как раз собиралась тронуться. Водитель сказал, что они направляются в Королевскую больницу в Лидсе.
— Хороший был старикан, его-то светлость. Смеху с ним столько! — Эгги хихикнула сквозь всхлипы. — Говорил, хочет разрисовать мое срамное. «Как так? — подыграла я ему. — Вы ж никогда не хотели, чтоб я голая позировала. Ох, вы старый греховодник!» А он мне: «Не позировать, Эгги. Только разрисовать. В какой цвет захочешь — красный, желтый, синий». Вот шутник был, хоть по телеку показывай. Вот он какой был, да?
Я попросил Эгги оставить записку, что я звонил, новости узнал и позвоню снова вечером. Затем я позвонил в Королевскую больницу, но там ничего толком не сообщили. Лорда Энтуисла положили, он сейчас отдыхает, посетителей к нему не пускают (за исключением леди Энтуисл, которая при нем), беспокоить его нельзя.
До Клер я дозвонился только в одиннадцать вечера. Голос у нее был усталый, но спокойный. У Сирила случился обширный инсульт, днем он впал в кому. Оснований для надежды никаких, да и надежд у нее нет. Время чудес давно прошло. Он прожил хорошую жизнь, да и долгую. Жаловаться не на что.
— Только… — и тут ее голос на секунду дрогнул, — только я буду так по нему скучать.
Я что-то промычал — как бывает, когда на язык просятся одни банальности и ты ругаешь себя за то, какой ты черствый и неискренний. Я предложил приехать к ней в Дибблетуайт, подменить ее у постели Сирила в больнице, готов был помочь чем угодно. И, к стыду своему, испытал облегчение, когда она сказала, чтобы я оставался в Лондоне.
— Нет никакого смысла приезжать. Сирил все равно не поймет, что ты рядом. Я не одна. Ты ведь помнишь мою кузину Бетт? Она сейчас со мной. И еще у нас с Сирилом много друзей в округе. Его здесь, знаешь ли, любят.
Она пообещала держать меня в курсе, а сейчас устала и хочет отдохнуть.
Довольно категорично, вам не кажется? В отношениях между людьми и так полно недопонимания, нюансы смыслов при передаче теряются. А по телефону тем более. Говорящему не всегда удается передать то, что он хотел. Закашлялся, сделал паузу не там, замялся, потому что собрался чихнуть — все это и многое другое могут исказить смысл сказанного. Слушающий всегда настороже, все истолковывает по-своему, а порой даже вкладывает в услышанное смысл, которого нет.
Однако было совершенно ясно, что Клер не хочет, чтобы я приезжал в Дибблетуайт или в Лидс. Нужно ли было воспринимать ее слова буквально? Разумеется. Но мне показалось, что в ее тоне проскользнула нотка упрека. С ее точки зрения Сирил относился ко мне как к сыну. И неважно, до какой степени и при каких обстоятельствах Сирилу было угодно воспринимать меня так. И как я, сын, вел себя в последнее время? Когда здоровье моего отца пошатнулось, я отвернулся от него. Прозвучало ли это в голосе Клер или это говорила моя больная совесть? Не знаю, ей-ей, не знаю.