— Решила, — уверенно кивнула Вивиенна де Табрис. — Я хочу увидеть мир… Прежде чем покину его.
Франсуаза поджала губы, а Вивиенна лишь улыбнулась своей привычной обворожительной улыбкой и, отпустив руки подруги, отошла в середину комнаты.
— Не смотри на меня так, Франсин, — с ноткой раздражения в голосе заговорила Вивиенна. — Я не смертельно больна, и не обречена. Каждому из нас отмерено определенное количество лет. Мне — семь. И я не намерена прозябать остаток своей жизни в этом… кукольном домике.
Франсуаза обхватила себя руками и опустила взгляд.
— Мне тесно здесь. Тесно и душно. В этом королевстве, в этом городе, в этом дворце, — четвертая фрейлина печально вздохнула. — Знаешь, Франсин, — переведя взгляд в сторону окна, она внимательно взглянула на горизонт, что виднелся за витражным стеклом, — на самом деле, я хотела стать певицей, а еще играть в театре. Но отец решил, что это недостойное занятие для его дочери. К тому же… Ох, ты знаешь, как я бываю замкнута. Но на то были причины! А сейчас их нет, и я чувствую себя свободной. Могу, наконец-то, взять свою жизнь в свои руки, а не доверить ее чужим. Поэтому отправлюсь в странствие… Может быть, начну петь, а может — стану актрисой, а может быть… Впрочем, незачем мне загадывать.
Франсуаза тяжело вздохнула, к горлу подступил ком. На глаза навернулись слезы, а сама фрейлина впервые почувствовала себя такой жалкой. Ведь они с Вивиенной практически одногодки, но, в отличие от той, она такая трусиха! Переживает о своем будущем, пытается найти себе хорошую партию, постоянно думает о том, что же скажут при дворе, если к своему двадцатипятилетию она не выйдет замуж. Лучше всего за достойного отпрыска древнего рода. Ни о какой любви не может идти и речи! А ведь она хотела стать художницей… Жить в каком-нибудь домике на окраине захолустного, но живописного городка, рисовать пейзажи и, быть может, даже полюбить кого-то… И не думать о том, чтобы держать перед кем-то эту учтивую улыбочку, и не пытаться угождать никому, кроме самой себя.
— Давай уедем вместе, Франсин? — внезапно спросила Вивиенна, глядя на загрустившую подругу. — Давай сбежим на север? Как тебе Редания? А может быть… — она нарочито задумчиво вскинула взгляд к потолку. — А может быть, отправимся в Назаир? Черт с ним, с тем Севером.
— Я не могу… — едва выдавила из себя Франсуаза. — Мои обязанности… И княгиня…
Вивиенна громко фыркнула, совсем не по этикету выругавшись.
— Да какого черта тебя так заботит этот фарс? Боги, ты серьезно считаешь, что фрейлина — это все, на что ты годишься? Даже не первая, а пятая! Пятая, Франсин! — она театрально всплеснула руками. — Я думаю, что ты достойна большего.
Франсуазе определенно нечего было ответить. Она лишь сильнее сжала пальцы и больнее прикусила нижнюю губу. Вивиенна обреченно вздохнула и, скрестив руки на груди, с нескрываемым разочарованием взглянула на пятую фрейлину.
— Я уезжаю через три дня. У тебя есть время подумать, что для тебя важнее: ты сама и твои желания, или потакание чужим интересам. Знаешь, я даже рада, что знаю, сколько времени мне отмерено. По крайней мере, это придает мне решимости что-то изменить. А ты… Ты ведь не знаешь, когда умрешь. И тебе не страшно? Ведь это может случиться в любой момент! Тебе не страшно знать, что за всю свою жизнь ты так и не сделала ничего, что действительно важно для тебя? Для тебя, а не для княгини, придворных, семьи, — Вивиенна поджала губы, помолчала немного, а затем едва слышно продолжила. — Я не хочу, чтобы ты боялась смерти, нет. Просто знай, что мир не заканчивается на границах Туссента. И в нем есть место чему-то большему, чем дворец в Боклере с прихотями ее светлости.
Франсуаза с трудом кивнула, а затем, не поднимая головы, направилась в сторону все еще распахнутой двери.
— Я обещаю тебе, что подумаю. Три дня? — обернувшись, спросила она напоследок.
— Три дня, Франсин.
***
Детлафф чувствовал себя как зверь в тесной клетке. Он метался между стеллажами, заставленными сломанными игрушками, через некоторые просачивался туманом, другие ловко огибал, но как только его взгляд падал на лестницу, он тут же старался отвести его в сторону и принимался разглядывать рукава своего сюртука, груды пыльных игрушек и потертые корешки книг. Наверх он подниматься даже не пытался — из-за портрета, который он сгоряча нарисовал на стене. Встречаться взглядами даже с нарисованной Сианной ему не хотелось. Да и вся комната повергала его в уныние. В ней все напоминало о том, что произошло с ним за последние несколько месяцев. Все эти терзания, муки, боль, отчаяние и неизвестность. Наверное, лучше будет, чтобы все осталось там, за запертой дверью на втором этаже.