Третья фрейлина — белокурая Жозефина Катру-Келюс — была не просто красавицей, но и одной из приятнейших дам, которых можно было встретить в стенах дворца. Милая, участливая и отзывчивая к просьбам, иногда она была сущим благословением... Если бы только не ее слабость к сплетням и личной жизни других фрейлин. И не было такого гвардейца, который не грезил бы о великолепной Жозефине в минуты редкого на службе уединения. На пост у ее покоев попасть старался каждый, лишь бы потом хвастать перед сослуживцами, придумывая невероятные небылицы о том, чего не было и быть просто не могло: по слухам, третью фрейлину интересовали исключительно такие же утонченные дамы, как и она сама, но никак не шумные солдафоны, пропахшие казармой.
Четвертая фрейлина — Вивиенна де Табрис — была молчаливой и немного странной, хотя безусловно очаровательной, изящной, будто нимфа. Ее изумрудные глаза пленили сердца множества мужчин, а ее мелодичный голос можно было слушать бесконечно, утопая в его чарующем, бархатном тембре. Вот только кроме молодого амбициозного Гильома де Лонфаля никто так и не решился к ней подступиться. Слишком отстраненная, слишком задумчивая, с полным странной грусти взглядом, Вивиенна де Табрис никому из кавалеров не оставляла и шанса завоевать ее расположение. Оставалось надеяться, что упорный Гильом сможет поселить в ее взгляде что-то еще, кроме неиссякаемой грусти.
Пятой сама госпожа Леру — вот уж воистину человек настроения. Она необычайно быстро наловчилась вертеть людьми, да так, что те и не замечали интриги. А ведь она не выросла при дворе. Ее благосклонность заполучить было совсем нетрудно, но также просто было ее лишиться. Достаточно было неуместного взгляда или неудачной шутки, как приветливое лицо фрейлины становилось мрачным, и тогда только берегись летящих в твою сторону колкостей. Франсуазу княгиня ценила за исполнительность и внимательность, но о ее капризности и непостоянстве ходили легенды. Нет, она не была столь беспощадна, как первая или вторая фрейлины, но и расслабляться с ней было опасно. В первую очередь для душевного здоровья.
Как только незадачливый гвардеец Фабрис Уни попался на глаза капитану де ла Туру, у того и вовсе вся жизнь пробежала перед глазами. Провести весь день в компании пятой фрейлины княгини! Что может быть хуже? И как себя вести чтобы, не попасть под трибунал? Что можно говорить, а о чем лучше промолчать? Как жаль, что на эти вопросы он не знал ответа. Но после прогулки по рынку беспокойство отошло на второй план, а после совместной трапезы отличным печеньем и пряным прохладным вином оно и вовсе забылось и не беспокоило его вплоть до самого возвращения во дворец. Оказалось, что у страха глаза в самом деле велики, а правды в словах сослуживцев было не больше, чем чести в обыкновенной лягушке, что квакала у пруда в дворцовом саду.
Фабрис Уни откланялся всем, кому только мог, и торопливым шагом направился в сторону лестницы, громко звеня доспехами. А когда лязганье затихло в глубине дворца, Франсуаза, наконец, обратила внимание на застывшего в дверях де ла Тура. Тот стоял в своей любимой позе, спрятав руки за спиной и выпятив грудь. Он выглядел непривычно нерешительно, словно не был уверен, что должен здесь находиться. Девушка коротко выдохнула, осторожно отступила в сторону и жестом пригласила вдруг оробевшего капитана гвардейцев войти.
— Надеюсь, вы не боитесь предрассудков, капитан? — предупреждая вопрос об уместности своего приглашения, поинтересовалась она. — Ведь лучше беседовать за бокалом вина и вкусным печеньем в тепле и уюте, нежели стоять посреди коридора на сквозняке, и все равно давать повод для сплетен придворным дамам, не находите?
Капитан де ла Тур чуть склонил голову, отметив растрепавшуюся от ветра прическу, проследил взглядом длинные черные локоны, спадающие на плечи, тонкую талию, и лишь мельком взглянул на тонкие пальчики, что придерживали дверь, готовые ее захлопнуть в любой момент. В этом была вся госпожа Леру: одной рукой радушно приглашала, а второй словно оберегала саму себя, готовилась оградиться от всего, что могло бы ей навредить.