— У меня сразу же возникло подозрение, и я так прямо и брякнула ей, откуда, мол, все это взялось, но у нее была манера: когда ей говорили неприятные вещи, она смотрела на человека такими глазами… он и не рад был, что сказал.
Иоганне ничего другого не оставалось, как поскорее выздороветь, и вот в один прекрасный день, когда Люси в институте, она встает и делает в доме обыск. Это своеобразный обыск: Иоганна поднимает крышки кастрюль, выворачивает корзины для бумаг, читает этикетки на пустых бутылках, а где надо — нюхает. Но вот подходит время возвращения Люси. Она застает Иоганну за столом, неподвижную и суровую; приветствие сквозь зубы, в котором слышится обида; похоже, что предстоит суд, и Люси Беербаум после минутного замешательства в свою очередь спрашивает: «Кажется, меня ждет допрос?» Но допрашивать не о чем, потому что Иоганна уже знает все, что дает ей право чувствовать себя обиженной, ее расследование закончено, доказательство у нее в руках: «Вы тоже сдавали кровь. Вы тоже получали дополнительный паек. И вы, в вашем состоянии, этот паек делили?» И для того, чтобы сразу же пресечь всякую попытку отвести обвинение, Иоганна выкладывает на стол кусок пластыря и клок окровавленной ваты.
— Надо вам сказать, что она в ее состоянии действительно не имела права делать то же, что делала я, и если она все-таки себе это позволила… Ну, как бы вам объяснить? Мне казалось, что это выпад против меня, словно она свела на нет всю мою заботу, ведь я же толковала ей, кто из нас двоих больше нуждается в усиленном питании.
Люси Беербаум смотрит на улику, которую Иоганна, по-видимому, выудила из помойного ведра, она подыскивает не только ответ, а надежный способ обороны, ибо ясно чувствует, что Иоганна в своих упреках зашла слишком далеко. И Люси спрашивает Иоганну, не кажется ли ей что она в своем обвинении перегнула палку, но Иоганна с этим согласиться не может. Достаточно ясно, чего хочет добиться Люси своими вопросами: Иоганна должна сама понять разницу между ними и потом, когда она себе это уяснит, определить, до каких границ может простираться ее забота и какое ей дать выражение. Иоганна встает и молча уносит свой прибор на кухню, молча поднимается к себе в комнату и начинает укладывать вещи, сначала торопливо и ожесточенно, потом все медленнее, вероятно, в надежде, что Люси Беербаум все-таки придет к ней наверх и по меньшей мере спросит, что она собирается делать; но Люси остается сидеть внизу за столом.
— Да, так случилось, что я решила уйти. В первый раз.
А потом Иоганна спускается вниз, неся чемодан с самыми необходимыми вещами, ставит его в холле и ждет. Надо же сказать несколько слов на прощанье, надо расторгнуть договор, пусть только на словах, поэтому она стучится и входит в комнату, втайне, видимо, надеясь, что госпожа профессор перекинет мост, который позволит Иоганне отменить свое решение.
Но ее сразу поражает, что Люси Беербаум сидит в прежней позе и даже не поворачивает головы в ее сторону. Потрясенная этим, Иоганна не говорит: «я увольняюсь», нет, она говорит: «я ухожу» и, поскольку видит, что топтание у дверей ничего не меняет, нехотя поворачивается и покидает дом, все еще настороженно прислушиваясь, не позовут ли ее, не предложат ли остаться. И возможно, больше всего ее разочаровало и не давало ей долгое время покоя именно то, что хозяйка даже не попыталась ее удержать и терпеливыми уговорами настроить на другой лад, к чему она уже бессознательно стремилась сама. Может быть, она знала, что Иоганна все равно вернется? И что она больше и словом не обмолвится о своем уходе, а прямо на следующий день опять займет свою комнату и, распаковав и разложив по местам все вещи, примется за работу, словно никогда ее не прерывала?
— Как я уже вам говорила, если я и заявляла об уходе или просто уходила, то исключительно по той причине, что ей требовалось предупреждение, острастка. Так вы возьмете фуксию с собой?
— Ну, а сама госпожа профессор Беербаум, — говорит Рита Зюссфельд, — когда-нибудь напоминала вам о вашем уходе?