— Если я правильно понимаю, то этим ты лил воду на мельницу Ханкер-Шмюлинга!
— Он молчал, он ждал возражений Люси, ему обязательно нужно было получить готовое мнение, чтобы потом намазать его своей горчицей.
— И это был твой первый вклад в «Гамбургскую беседу»?
— Да, до этого я только слушал. Ах, Рита!
— Что?
— Если бы ты видела, с каким изумлением Люси повернулась ко мне, медленно закрыла глаза, столь же медленно и недоверчиво открыла их снова. Уже в тот момент, когда я увидел этот ее взгляд, полный такого глубокого, горестного удивления, я кое-что заподозрил. Если бы ты видела, как все остальные тоже вдруг замолчали и уставились на меня — сердито, недоверчиво, сочувственно, — а я вообще не понимал, что я натворил.
— Теперь-то ты понимаешь?
— Я в тот же вечер понял, в какую сел лужу, но откуда мне было знать, что молодой ученый, бросивший свою работу, был ассистентом Люси?
— Все-таки, — говорит Рита, — Люси могла расценить твое замечание только как упрек. Ты дал ей понять, что она слишком высоко метит своей работой.
— Ну она мне за это отплатила.
— Как? — по-своему. Она только задавала вопросы — двадцать, сто вопросов — робким голосом, даже почтительно, и каждый вопрос подвигал меня ближе к казни, а все присутствующие слушали молча, с удовольствием прихлебывая из своих бокалов. Уже одно то, какими словами она начинала каждый свой вопрос: «Не знаю, разделяете ли вы мое мнение, что…» Или: «Если я не ошибаюсь, и мы с вами сходимся в том, что…» Она была так поглощена своей задачей — положить меня на обе лопатки, что не заметила бутерброда с копченым угрем и омлетом, который тем временем подсовывал ей Бутенфельс.
— Но где же поражение, — спрашивает Рита, — ведь по твоим словам, ты потерпел от нее поражение.
— Она добила меня вопросами. Сначала она повторила мою реплику своими словами, и тут началось: разве я не согласен с ней, что человек, достаточно долгое время терпевший навязанную ему судьбу, должен наконец попытаться стать ее хозяином; разве человек не вправе сам подвергнуть себя эксперименту; не считаю ли я, что мы лишь потому не можем прочитать зашифрованный текст природы, что еще не знаем возможных последствий? И не намерен ли я вместе с ней отвергнуть наивное предположение, что ошеломляющее открытие, о котором нельзя наперед сказать, к чему оно приведет, можно заморозить или спрятать под замок до того времени, когда риск будет совершенно исключен? Так это происходило, Рита, и я не знал, как обороняться. Мне оставалось только кивать и поддакивать, пока она, начав издалека, произносила эту свою защитительную речь, хотя у меня и в мыслях не было ее на это провоцировать. Можешь себе представить, как наслаждались все остальные. И когда я был окончательно повержен и Бутенфельс в утешение положил мне на плечо руку и палил полный стакан, она сказала: «Дезертировать можно в любых обстоятельствах, даже на пороге важных открытий».
— И на этом она поставила точку?
— Да, я получил по заслугам, а она сумела доказать свою правоту.
— Как видно, — говорит Рита, — существует бесконечное число способов свести знакомство.
— С этого оно только началось, потом мы вместе пошли домой.
— С Люси? После всего, что было?
— Люси спросила меня, не я ли выписываю греческий журнал, который она заметила в сумке нашего общего почтальона. Вопрос был совершенно неожиданный, но я ответил утвердительно, после этого мы вместе пошли домой.
— Ты никогда мне об этом не рассказывал, Хайно!
— Она пригласила меня зайти к ней.
— Я сказала: ты нам об этом никогда не рассказывал.
— Не было повода. Так или иначе, Рита, я зашел к ней, мы сидели у открытого окна, пили шерри, а по улице мимо нас двигалось шествие детишек с фонариками: со своими пестрыми лампионами и сверкающими лунами они направлялись в парк.
— Наверно, она тебя во многом переубедила?
— Вовсе нет, мы вообще о том вечере больше не говорили, а вспоминали свои школьные годы. Мы пытались уяснить себе, всегда ли и повсюду ли от школы требовали того, чего в первую очередь ждут от нее сейчас, чтобы она, коротко говоря, служила только трамплином для занятия высоких руководящих постов.
— Вы все время говорили только об этом?
— Люси показала мне дом, я познакомился и с Иоганной. Она как раз делала яблочный сок самой простой выжималкой, мне не только разрешили, но и велели непременно отведать сока.
Рита Зюссфельд выхватывает из пачки новую сигарету, смотрит на часы и вскакивает с пронзительным криком. Что еще такое стряслось, спрашивает Хайно, а Рита, поправляя ленту надо лбом и размашисто отряхивая пепел с юбки, отвечает: