Если бы кто-нибудь сейчас смотрел Хеллеру вслед, наблюдая за этим удаляющимся пациентом, который вышел из приемной врача совсем не бодрой походкой, а, скорее, с унылым видом и всецело сосредоточенный на самом себе пошел по улице, то он предположил бы самое очевидное, а именно что у Хеллера только что неожиданно обнаружили серьезную болезнь, что ему назначен строгий режим. Наблюдатель, продолжая смотреть ему в спину, мог бы еще подумать, что так идет человек, обремененный каким-то несчастьем или недугом, человек, на которого слишком многое навалилось. Сырость вползает в его замшевые ботинки — подумать только, в такую погоду ходить в замшевых ботинках! Уж не иглами ли это колют ему щеки порывы ветра? Не от этого ли дьявольского массажа его бросает в жар, и кровь начинает стучать у него в висках?
Его обгоняют, спотыкаясь, двое парней, они несут на половину развернутый транспарант, который ветер так и норовит вырвать у них из рук; высоко над их головами раздувается и трепещет полотнище — они спешат доставить его на стадион; ведь Чарли Гурк должен узнать, что и персонал электростанции его сегодня приветствует. Хеллер качает головой, останавливается, прислушивается — только что ветер донес до него, в этот промозглый ноябрьский день, обрывок мелодии рождественской песни, и вот опять «…все-е спи-ит, все-е спи-ит кругом, лишь одино-око бодрству-у-ет…» Поют дети, должно быть это детский хор северонемецкого радио, который репетирует в пустой студии.
Все еще не распрямив плечи, Хеллер ускоряет шаг и только на полпути, там, где кончается ограда радиоцентра, идет медленней. Он шагает теперь по почерневшей листве, мимо блестящих луж, соображая, как покороче пройти в отель-пансион Клёвер; ни один автомобильный гудок его не пугает, ни разу предостерегающая вспышка фар не заставляет шарахнуться в сторону и выйти из оцепенения. Даже мимо неуклюжего, громоздкого здания главной комендатуры он проходит равнодушно и мимо мрачного архива тоже, где, наверно, хранится и его досье.
Он не ошибся — в отеле-пансионе Клёвер есть и черный ход, каменные ступени ведут наверх; в зыбкой темноте Хеллеру кажется, что лестница приведет его на крышу, и оттуда он попадет в чрево дома. Вот и рифленый почтовый ящик, который пытается выплюнуть все, чем его насильственно напичкали, — Хеллер считает себя вправе его облегчить; он выуживает из ящика газеты и письма, проглядывает их и несет к конторке.
За конторкой в белой наколке сидит Магда и, водя толстым пальцем по квитанциям, подсчитывает выручку; она сидит на длинных завязках своего белого передника, путается в цифрах и окончательно сбивается со счета, когда весь почтовый улов с шумом вываливается на конторку. Она с упреком поднимает глаза на Хеллера и подчеркнуто пренебрежительно протягивает ему ключ. Он хотел бы знать, не вернулся ли уже доктор Пундт. Да, он вроде бы собирался прийти в это время, даже чай заказал, но до сих пор его чего-то нету, вон и ключ его висит. Тогда не может ли она принести чай Пундта ему, Хеллеру?
— Куда, в конференц-зал?
— Нет, ко мне в комнату.
— Если вы немного подождете, я принесу вам чай, — говорит Магда и снова складывает обе стопки квитанций.
Хеллер поднимается к себе в комнату, снимает плащ, специальной палкой задергивает шторы, скидывает, не нагибаясь, промокшие стоптанные ботинки и валится на кровать. Он кладет руки под голову, терпеливо глядит на слепящий свет лампы, видимо, сортирует и оценивает свежие впечатления, однако не приходит к окончательному выводу, но вдруг собирает в хоботок губы и выпускает струйкой воздух, словно дует на горячую картошку, берет с тумбочки пачку фотокопий какого-то текста и кладет ее себе на живот. Приподняв ногу, он на редкость прямо вытягивает ее и двигает большим пальцем, обтянутым чересчур тонким носком. Он пишет ногой в воздухе слово, возможно, это слово «дерьмо».
Это уже Магда? Ее хмурое лицо выдает, что ей снова не удалось одолеть пачку квитанций и что она решила, чтобы отвязаться, вначале подать чай.
— Вот вам чай, господин Хеллер.
— Надеюсь, он горячее, чем батареи отопления.
— А у вас недостаточно тепло?
— Многие не приезжают зимой в Гамбург, потому что здесь вечно что-то не ладится с отоплением.
— Таким небось и летом холодно.
— Ну, а в вашей комнате, наверно, жарко?
— У меня даже нет батареи, только электрическая печка.