Люси повернула голову, поискала глазами Ирэну в заполненной сумерками глубине комнаты, подмигнула ей и прищелкнула пальцами. Как бы призывая начать, Катулла взглянул на Люси с профессиональной снисходительностью человека, для которого все разочарования и катастрофы были до сих пор лишь предметом стилистических упражнений.
Вопрос. Госпожа профессор Беербаум, вот уже сорок четыре дня, как вы удивляете окружающих вас людей своим добровольным заточением. Почему вы приняли такое решение?
Ответ. Как вам известно, 21 апреля военные захватили власть в Греции. Среди многочисленных арестованных находятся мои друзья и коллеги. Я хотела привлечь внимание к их судьбе.
Вопрос. Распорядок, который вы установили для себя в своей гамбургской вилле, это что, проявление протеста, солидарности или демонстрация? Как вы сами расцениваете свою акцию?
Ответ. Мое намерение — протестовать, разделив их судьбу.
Вопрос. Чью именно судьбу вы хотите разделить?
Ответ. Моих невиновных друзей.
Вопрос. А кому адресован протест?
Ответ. Тем, кто, воспользовавшись первым попавшимся предлогом, узурпировал власть.
Вопрос. Не могли бы вы подробнее рассказать, как вы практически разделяете судьбу ваших друзей?
Ответ. Я позволяю себе только то, что дозволено им: у меня помещение такого же размера, как их камеры, тот же рацион, те же условия. Таким образом я чувствую себя с ними.
Вопрос. Откуда вам известны рацион и условия, в которых содержатся ваши арестованные друзья?
Ответ. Из писем. Из рассказов и писем.
Вопрос. Ваши арестованные друзья имеют реальных противников: двадцать офицеров, сто пятьдесят танков, три тысячи солдат. Они определяют условия и длительность их заточения. Кого бы вы назвали своими противниками, своими судьями, своими охранниками?
Ответ. Мое воображение. Его хватает, чтобы я могла поставить себя в положение, подобное положению моих друзей.
Вопрос. Если мы вас верно поняли, то вы не делаете различия между настоящим заточением и воображаемым?
Ответ. Есть различия только внешнего порядка.
Вопрос. Госпожа профессор Беербаум, исходя из обстоятельств вашей жизни вас можно назвать «заключенной с экономкой». Вы вольны определить срок вашего заточения. И если нас не обманывают глаза, вы не отказываетесь от присутствия заботящихся о вас родственниц. Не считаете ли вы, что в этих условиях вы обесцениваете заточение ваших друзей, утверждая, будто уравнялись с ними?
Ответ. На основании опыта, я знаю, что воображаемая беда гнетет не менее реальной.
Вопрос. Георгиосу Мангакису, одному из ваших арестованных друзей, удалось передать на волю письмо. В нем он признает, что «в аду допросов потерял человеческое достоинство, вместо него была только боль». Вы не подвергаетесь ни допросам, ни физическим страданиям, ни унижениям. Вы продолжаете, как и раньше, утверждать, что ваше заточение сравнимо с заточением ваших друзей?
Ответ. Представьте себе тюрьму с сотней камер, в каждой камере узник переживает отличное от других, но вместе с тем и одно и то же общее заточение.
Вопрос. Есть ли у вас сведения, что в Греции стало известно о вашем добровольном заточении?
Ответ. Кое-кто знает.
Вопрос. В самых высоких инстанциях?
Ответ. Я это не регистрирую.
Вопрос. Предположим, вы узнаете, что в решающей инстанции стало известно о вашем протесте, но он оставлен без внимания, будете ли вы и тогда его продолжать?
Ответ. Да.
Вопрос. До каких же пор?
Ответ. До тех пор, пока судьба моих друзей не изменится к лучшему.
Вопрос. Если мы вас верно понимаем, то вы своей акцией преследуете нечто основополагающее? Ваш протест направлен против несправедливости вообще?