Экономка Иоганна, долгие годы служившая у Люси Беербаум, дважды брала расчет в период добровольного заключения хозяйки, считая, что не может пренебрегать своими обязанностями, как того желает Люси; но оба раза она уже через несколько часов возвращалась. Многое можно рассказать об изменении обстоятельств жизни Люси Беербаум, явившихся следствием добровольных лишений, многое об отношениях Иоганны и Люси Беербаум, которая распорядилась, чтобы в доме все шло по заведенному распорядку, как если бы ничего не стряслось. Однако после того, как Люси голодала восемьдесят восемь дней, стало совершенно очевидно, что она переоценила свои силы.
Все это доказано; и тем не менее многое в ее жизни осталось загадочным и недоказуемым, хотя кое-что уже написано о невероятном самоаресте Люси Беербаум, есть даже пьеса, ее премьера уже состоялась. Судя по всем записям и статьям, которые Хайно Меркель сохранил и собрал — только что вышла еще и романизированная биография, — выясняется, что образ этой скромной, не слишком еще старой женщины едва ли поддается описанию: вот ты ухватил с достоверностью одну черту, но внезапно весь облик начинает расплываться, вот ты после многих усилий определил исключительность этого человека — и тут же обнаруживаются его будничные черты, снижающие весь образ. Но именно подобная жизнь, всеми засвидетельствованная, может дать им материал, из коего они создадут нечто пригодное в духе своей задачи, настоящий живой пример, который нужно утвердить, в котором можно и усомниться. Но его еще требуется создать, доискаться, от шелушить от избыточных сведений.
Он, Хайно Меркель, предоставляет им решать. И готов сотрудничать с ними. Готов выложить на стол все собранные материалы. Он будет рад, если попытка Люси Беербаум — смелая и безнадежная акция солидарности — заслужит их внимания, и когда-нибудь молодежь станет ее обсуждать, в том или ином плане. Он, правда, тоже считает, что жить без вдохновляющих примеров куда достойнее человека, но в этом случае есть, быть может, смысл задуматься над тем, какими чертами должен обладать кумир с точки зрения современников.
Что скажет Хеллер на это предложение? Именно Хеллер, столь откровенно готовый все бросить и уехать. Он собирался было что-то сказать, но его опередила Рита Зюссфельд, заявив, что высветлить все до единой подробности жизни Люси Беербаум и преподнести их молодежи — задача нереальная, более того, если уж вообще это делать, так нужно ограничиться какой-то частью ее жизни, каким-то событием, которое, как его ни поверни, говорило бы за себя, подавало бы сигналы.
— Займемся, значит, ажурным выпиливанием, — бурчит Хеллер, — каждый вооружится пилкой, что-то рассчитает и вычертит, мы выпилим из сей сподручной фанерки, то бишь биографии, самые плодоносные кусочки, а потом все склеим. Что ж, это почти творчество.
А директор Пундт? Он прикрывает глаза, складывает руки на столе и объявляет: да, он кое-что видит, кое-что уже возникает и оформляется, а именно убежденность, что они напали на верный след.
— Что-то в этом есть, — говорит он, — что-то уже вырисовывается, еще не очень конкретно, но уже можно распознать обнадеживающие штрихи. А чаю больше нет? Пустяки, ради меня не стоит заваривать свежий, но леденец я на закуску позволю себе.
Марет просит не слишком считаться с ее мнением, она просто не придает такого большого значения Люси Беербаум, не представляет себе, как из ее жизни можно извлечь столько поучительного, чтобы тотчас возникла хрестоматийная фигура; слишком долго жили они по соседству, слишком часто наблюдала она ее странности; она, Марет, никак не представляет себе Люси Беербаум вдохновляющим примером, даже в период своих весенних мигреней.