— Здесь вы видите минные заградители во время боевых действий, — говорит боцман и добавляет: — Тяжелая, опасная служба.
— Опасная? Для кого? — спрашивает Хеллер.
А боцман, со свойственной ему сообразительностью, переспрашивает:
— Что вы этим хотите сказать? — Но это говорится уже через плечо, из-за переборки, потому что боцман, хотя здесь он уже не хозяин, во что бы то ни стало желает показать им сверкающее, вибрирующее, обдающее запахом горячего масла машинное царство: если мостик одновременно сердце и голова корабля, то машинное отделение — его чрево, уж это точно.
Почему же Хеллер остановился? Почему он не следует за боцманом в чрево корабля? Молодой педагог медлит, словно он вдруг что-то вспомнил, он топчется на месте, качает головой и, взяв ребенка за руку, подходит к боцману: он видел уже достаточно и приносит свою благодарность, впечатлений у него хоть отбавляй, и теперь он только хотел бы знать, как выбраться отсюда наверх. Боцман недоверчиво смотрит на Хеллера, да и как ему еще смотреть? Может, Хеллеру здесь не понравилось, спрашивает он, может, он недоволен пояснениями или находит недостатки в самом корабле? Нет? И он в самом деле отказывается осмотреть машинное отделение? Да? Ну что же, в таком случае боцман не станет задерживать гостей.
— Пойдете по этому коридору, вон до той переборки, оттуда подниметесь на корму.
Боцман холодно прощается, прощается небрежно, с оттенком пренебрежения, протискивается мимо Хеллера и девочки и идет обратно в кают-компанию.
— Пошли скорее отсюда, — говорит Хеллер.
— Папочка, тебе нехорошо?
— Не спрашивай, идем.
Едва переводя дыхание, Хеллер несется вперед по корме, по скользкому трапу и причальному понтону и тащит за собой ребенка — зрелище поспешного и, по совести говоря, бесцеремонного бегства; Штефания едва поспевает за ним в своих теплых одежках и даже начинает спотыкаться. Невдалеке от них из автобуса вылезают со своими инструментами музыканты военно-морского оркестра.
— Папа, смотри!
— Да, да.
Девочка почти повисла на оттянутой до боли руке, она выворачивает на ходу шею, чтобы не потерять из виду музыкантов, которые с инструментами в чехлах спускаются к одному из расцвеченных флагами пассажирских теплоходов. Теперь — через пешеходный мост на станцию городской железной дороги, где о скором прибытии поезда возвещает напряженное ожидание пассажиров; они уже подхватили свои вещи, перестали разговаривать, подошли к самому краю платформы и готовы к старту.
— Это наш поезд, папа?
— Да.
Мутные окна, на которых застыли брызги дождя, размывают картину порта, ее гравюрную четкость; прислонясь щекой к стеклу, Хеллер смотрит, как мимо них, постепенно исчезая из виду, проплывает нарядный юбиляр, весь во флагах и вымпелах; река, почерченная светлыми линиями, смутно обрисованные эллинги и краны, флотилия баркасов на приколе — знаменитый порт, который насчитывает более семисот лет существования и ныне уже не одну неделю справляет свой день рождения.
Хеллер слышит, как девочка спрашивает:
— Ты опять уезжаешь?
И он отвечает, все еще погруженный в раздумье:
— Нет, я пока побуду здесь, у меня много работы.
— А что это за работа?
— Мы составляем книгу для чтения.
— Для меня?
— Может быть, и для тебя тоже, и пока больше вопросов не задавай.
Штефания зацепилась за его согнутую в локте руку и похлопывает себя сеткой по ногам. Она старается не смотреть на пожилую суровую супружескую пару, которая не спускает с нее глаз, словно собирается учинить ей допрос и призвать к порядку.
Умеет ли Хеллер играть в эту игру? В какую еще игру?
— Один человек должен выйти из комнаты, папочка, а потом опять войти и отгадать, что без него делали другие.
— Это такая игра?
— Мы с дядей Герхардом всегда в нее играем. Ты его знаешь?
— Нет.
Ребенок кладет сетку к нему на колени, влезает с ногами на сиденье и пытается играть в «маленького альпиниста», совершая восхождение по отцовскому туловищу с явной целыо водрузиться у него на голове. Хеллер решительно пресекает эту попытку и сажает дочь обратно со словами:
— Здесь не место для таких игр, ты ведь уже большая девочка, сиди тихо, мы скоро приедем.
Возле Эппендорфербаума Штефания заснула, привалившись головой к его боку, а руки положив к нему на колени; ему приходится ее будить и, подхватив под мышки, полусонную вынести из вагона на платформу.