Они как раз ставили леса у здания одной частной клиники — все как на подбор коренастые, слаженно работающие парни в комбинезонах и вязаных шапочках; на мои расспросы они, будто сговорившись, отвечали только словами: „Отойдите! Осторожно! С дороги!“ Куда бы я ни сунулся, везде я оказывался у них под ногами: пока они тащили свои стойки и прогоны, мне приходилось перебегать с места на место и сгибаться в три погибели, чтобы меня не зашибли. Герд Брюгман клал щиты между уже поставленными и смонтированными стойками, я его узнал и несколько раз окликнул снизу, но он даже не повернулся в мою сторону, тогда я просто-напросто вскарабкался к нему наверх и сказал: „Герд, перед тобой твой старый учитель!“ Тебе надо было видеть, дорогая Мария, каким взглядом смерил меня этот парень, — мы были приблизительно на высоте второго этажа. Какая озлобленность! Она-то и сделала его таким необщительным. Он стукнул „отбойным“ молотком — так называют они свой инструмент — по щиту, ухватился за верхнюю перекладину и, так сказать, укрепился намертво, словно хотел застраховать себя от какой-нибудь отчаянной выходки. Я забыл, что он страдает дефектом речи, и не знал, что после того, как он ушел из школы, ему стало еще труднее выговаривать слова и произносить целые фразы. Особого труда стоит ему каждый раз начать говорить, но об этом, да и о многом другом, я расскажу тебе, когда приеду домой.
Герд Брюгман и я не поздоровались там, на подмостях, а когда я спросил его про Харальда, он отвернулся. Я не стал спрашивать о ссоре, случившейся между ними, а только попросил рассказать, о чем у них шел разговор, и тогда он сразу потребовал, насколько ему позволяло его косноязычие, чтобы я убирался. Он хотел, чтобы я оставил его в покое и ни во что не впутывал; так или иначе, с трудом выговаривая слова, он дал мне понять, что здесь, у него на подмостях, мне делать нечего. Я медлил, и тогда он стал еще грубее. Он язвительно поздравил меня с плодами моего воспитания, я-де могу теперь наблюдать их воочию. Я его не понял, и тогда он напомнил мне об одной привычке, которая, по его словам, когда-то действительно у меня была. Если ученик не мог мне ответить, я просто-напросто оставлял его стоять и прерывал занятия, таким образом якобы проходили многие мои уроки. Я этого не помню, Мария, честное слово, не помню, но, как утверждает Герд Брюгман, именно так оно и было. Можешь себе представить, каково мне теперь это слышать! Тут он схватил свой молоток, указал им вниз на улицу и заявил, что уж здесь мне не удастся сломить чью-то волю и если я шел сюда за этим, то мне придется поискать подходящий объект в другом месте. А коли мне угодно знать, что он обо мне думает, то он советует спросить об этом у Харальда, ему-де он все сказал. (Значит, он не знал и до сих пор не знает, что Харальда уже нет.) И хотя он всегда терпеть не мог Харальда, да и сейчас терпеть не может, в одном по крайней мере они с ним сходились: никто другой из люнебургских учителей не умел „так легко и без лишнего шума сломить ученика“, как я. Мария, я просто не могу себе представить, чтобы нечто подобное сделал своим методом. И даже если бывали такие случаи, почему Харальд не протестовал, ведь у него было столько возможностей объясниться со мной, и, насколько я помню, я не раз призывал его открыто говорить мне обо всем, что ему не нравится. Каково у меня на душе сейчас, когда я пишу тебе эти строки, ты, наверное, поймешь сама. Но так уж, видимо, обстоят дела в наше время — тех сил, которые ты вкладываешь в свою работу, мало, требуется еще почти столько же, чтобы справиться с конфликтами, коих тебе не миновать. Может быть, мне все же следовало уехать домой, уехать сразу же, когда выяснилось, какие трудности нам придется преодолевать, когда все предложения, подготовленные нами заранее, были отвергнуты.