— Я пришла сюда лишь затем, чтобы сказать вам раз и навсегда: я не одобряю того, что Люси у вас бывает, я не могу ей этого запретить, но я этого не одобряю. Помолчите! Я предупреждала свою дочь, я давно указывала ей на возможные последствия. Надеюсь, вы способны понять, на кого ложится ответственность.
Вначале мастер Псатас не нашелся что ответить, потом он все-таки хотел что-то сказать, правда с разрешения комиссара; тот, не обращая внимания на пекаря, слез с табурета, представился матери Люси и не только дал ей понять, что последнее слово здесь за ним, но и не скрыл причин, которые привели сюда его и его спутников. Власти долгое время были в недоумении, каким образом заключенные городской тюрьмы получают известия с воли и кое-какие инструменты, могущие служить лишь одной-единственной цели; комиссар и его люди пошли по следу, и след этот привел их сюда, в эту пекарню. Поскольку мастер Псатас — по праву или не по праву — пользовался доверием властей, ему было разрешено поставлять хлеб в тюрьму; в хлеб и запекались письма и инструменты, это комиссару удалось доказать.
Толстая женщина взглянула на Люси испуганно и с каким-то печальным торжеством: вот видишь, не зря я давала тебе советы, я была права, предостерегая тебя.
Это скорбное торжество взяло верх над недоверием и возмущением, и теперь, когда подтвердилась ее правота — словно ей только того и надо было, — она уже готова была подняться по скользким ступенькам и выйти во двор; по тем временем Люси подошла к пекарям, шепотом приветствовала каждого из них и стала в центре группы, так, будто опа, несомненно, с ними заодно и готова вынести все, что уготовано им.
— Пойдем, Люси, — сказала госпожа Беербаум и, обратившись к комиссару, добавила: — Надеюсь, вы не думаете, что моя дочь может понадобиться следствию, даже если ее и занесло сюда по случайности?
Комиссар успокоил ее: сейчас, сейчас, только несколько общих вопросов, и то лишь для формы.
— Вы студентка? — спросил он Люси.
— Да.
— Изучаете биологию?
— Биологию и химию.
— И в каникулы время от времени работали здесь подсобницей?
— Да.
— При вашем телосложении?
— Да.
— Позвольте спросить, какую вы здесь выполняли работу?
— Подсобную, главным образом.
— Вы работали бесплатно?
— Да.
— Давно ли вы знаете Псатаса?
— С двенадцати лет.
— А остальных?
— С тех пор, как стала здесь работать.
— Что заставило вас здесь работать?
— Я хотела кое-что узнать.
— О чем?
— О работе: какие желания человека она удовлетворяет и какие оставляет неудовлетворенными.
— И вы довольны своим экспериментом?
— Нет.
— Разве ваша учеба оставляет вам время для подобных опытов?
— Эти опыты оправдывают мою учебу, — ответила Люси.
Комиссар кивнул, но не потому, что был согласен с этим ответом, а потому, что, по-видимому, его ждал, этот ответ явно прибавлял последний штрих к портрету Люси, который нарисовал себе комиссар.
— Когда люди работают бок о бок, они кое-что друг за другом замечают. Вы знали, что хлеб из этой пекарни доставляется в тюрьму?
— Да.
— Вы также знали, что вместе с хлебом туда доставлялось и кое-что еще, например письма, инструменты?
— Да, — сказала Люси, — да, я это знала.
Комиссар снова кивнул, как будто ждал и этого заявления, и собирался задать следующий вопрос, но тут стоявшая у выхода мать Люси выпалила, задыхаясь от негодования.
— Что ты такое говоришь, Люси, это же неправда, Люси, ты сейчас же возьмешь свои слова обратно. — И, обратившись к комиссару: — Не верьте этому, прошу вас.
Комиссар успокаивающе помахал рукой и словно бы вскользь спросил Люси:
— И вы присутствовали при том, как записки и инструменты запекались в хлеб?
— Да.
— И вы, быть может, еще помогали при этом?
— Да, я помогала.
— Какие причины побуждали вас к этому?
Люси молчала, и комиссар холодно спросил:
— Личные причины? Или общие? А может быть, вы исполняли чьи-то указания?
— У меня были причины общего характера, — тихо сказала Люси, в то время как ее мать, остолбенев от изумления, с едва слышным чмокающим звуком хватала ртом воздух.
— Готовы ли вы назвать нам эти причины? — спросил комиссар.