- Алло, тёть Зин, слушайте, а Сашка занята завтра? Да мне бы кто бритву с пеной привёз, а то ничего кроме мыла и полотенца нет. Не занята? После занятий заедет? Спасибо, спасибо, тёть Зин. Добра вам. До свидания.
***
А жизнь это не долг, не игра, с ней не помиришься, не поссоришься.
Жизнь это чувство, которое нужно слышать... Видеть... Осязать.
На третью годовщину свадьбы, они с Светой поехали на море.
Волны накатывали и отступали. Весь берег, усеянный тысячами мелких галек, ракушек и раковин блестел рубиновыми всполохами на фоне закатного солнца. Волны шумели и плескались, служа аккомпанементом крикам чаек, то кружащим над головами, то приземляющимся на берег следом за откатившейся водой. Света сидела выше, на зелёном холмике неподалёку, рисовала на холсте закат.
Вот же, он до сих пор не мог взять себе в голову, как ей это удаётся, запечатлеть момент, образ, суть. Наполнить холст эмоциями, позволить пережить зрителю свой бескрайний спектр чувств. Говорить красками. Впервые увидев её картины, он сказал что-то вежливое, лишь бы не обидеть её. Лишь самая малость сознания, тот самый ели слышный голосок внутри произнёс: «Это глубина, которую ты не в силах постичь». И это взбудоражило его.
В её жизни всюду звучала музыка. Она жила пульсом ритмов. Он видел это в её лице, в её движениях. Когда она слушала музыку, её нежное лицо становилось непостижимо прекрасным. И ему хотелось понять это.
Как-то вечером, гуляя по городу, она услышала какую-то французскую мелодию, доносящуюся из уличного кафетерия неподалёку. Она схватила его за руки и начала кружиться, затягивая его с собой. Мир вокруг начал размываться, дома, деревья, светофоры, всё слилось в пёструю ленту, окружившую их. Вьющиеся на ветру волосы, счастливое, смеющиеся лицо, пульс солнца, пробивающегося сквозь густую древесную листву, отражающегося сполохами в окнах. Прохожие вокруг посмеивались, улыбались, а они кружили в ритме незнакомой песни на чужом языке. И он был счастлив, счастлив слышать эту музыку, счастлив слышать её смех рядом и шум улицы вокруг!
За первые полгода, когда он выписался из больницы, он прочитал с полсотни книг, ни деловых, ни учебных, простую литературу, которую некогда считал совершенно бесполезной. Она советовала прочесть Бредбери, Ремарка, Чехова и Сэлинджера. Он читал Набокова, Достоевского и Хаксли. И мир вокруг менялся, становился понятным и важным. С ней он обсуждал впечатления и делился мыслями, она слушала и приводила в пример книги и авторов, которых он ещё не успел прочесть. И он понимал, как безнадёжно далёк от понимания всей полноты окружающей его вселенной.
Спустя почти два года, он обнаружил в работах Светы нечто удивительно пугающее. Осунувшееся лицо со смазанными, пустыми глазами, размытый рот, размалёванный мелкими грязно зелёными мазками лоб на фоне затягивающей воронкой пустоты. Резкие, словно сводящиеся в одну точку контуры обрушивались в пустоту за пределами плотного листа.
- Свет... Света! - крикнул он в сторону кухни, - слушай, почему ты мне никогда не показывала эту картину? Это же гениально, какое отчаянье, какая чувственность... - произнёс он всё тише, вглядываясь в изображение в руках.
- Это ты, солнце. - Выглянула из-за плеча Андрея, незаметно подошедшая Света. - там, в больнице.
- Похож, - промолвил Андрей, - даже слишком.
- Оставь его там, где нашёл. Я нарисую тебя нового, если позволишь.
И он не смел отказать.
Не понимая жизни языка,
Не смей ругать её за безразличье,
Раз удостоен был её пера,
Попробуй осознать её величье.