— Слышь, сержант, там у дороги машина горит. Легковая. В низине, двадцать шесть километров отсюда по спидометру.
— А вы посмотрели, может, людям помощь нужна?
— Видел бы ты, как горит, не задавал бы дурных вопросов. Им теперь только поп с гробовщиком помогут…
Спустился старший поста, сержант Завирюха, начал выспрашивать. Западники все рвались скорей уехать, еле дождались, пока составят протокол, да запишут их фамилии, номера машин и маршрут следования, да еще — откуда машины, с адресом и телефоном, что за груз… Помидоры груз, пока вы тут нас мурыжите, они потекут, а нам до самой Рязани еще пилить и пилить, плюс две таможни!
Минут через сорок отпустили шоферов, Завирюха вызвал по рации дежурного по районному ГАИ, тот его обматерил, велел пост запереть и гнать на мотоцикле туда, где горит.
Пока доехали, уже прогорело — только дымом воняло да под откосом дотлевала трава. Макогон остался у мотоцикла — вывернул руль и посветил фарой вниз, но толку от того — аккумулятор-то подсаженный. Завирюха спустился в канаву с фонарем, потоптался там, выбрался наверх бледный и приказал быстро гнать обратно на пост — рация на мотоцикле дохлая.
В пятницу уже утром, хорошо по свету, часов в одиннадцать, приехала на «уазике»-фургончике бригада из района — начальник следственного отдела Цимбалюк с помощником, лейтенант Коваль из ГАИ, Блатнов — судмедэксперт и проводник со служебной собакой по кличке Никулин (проводника кличка, а собаку-то звали Матрос). Снова поехали на место, осматривать. Коваль с гаишниками занялись обочиной и дорогой, остальные спустились вниз.
Часа два работали, в саже вывозились, составили протоколы. Эксперт все качал головой — слишком уж обгорели тела, очень ему не хотелось такие вскрывать. Тем более в пятницу — в «уазике» их не повезешь, пока вызовут труповозку, пока приедет, до райцентра довезут, уже и вечер будет…
А пока что Цимбалюк велел Ковалю включить происшествие в сегодняшнюю сводку. По ГАИ, не по угрозыску.
Бесконечный четверг плавно перешел в рано начавшуюся пятницу, которая тоже грозила затянуться до бесконечности. И только без четверти восемь утра Артур Митрофанович Кононенко добрался до вокзала родного города. По времени добрался удачно, через несколько минут после прихода фирменного поезда из столицы, перехватил какого-то высадившегося пассажира и за две сотни купил у него билет. Пока он еще ничего не продумал и не спланировал, но две сотни — не деньги. Пусть лежит, кушать не просит.
Но это была единственная удача за последние сутки. Настроение — понятно, но и физически чувствовал он себя препохабно, и не только оттого, что в голове до сих пор крепко гудело. Жутко противно было ощущать себя грязным, помятым и немытым. Вроде бы в Афгане должен был ко всему привыкнуть, но у него это вывернулось наоборот; чистотой и аккуратностью он словно отделял себя — сперва от ободранных душманов, после — от воспоминаний, пропитанных вонью крови, гноя и пота.
Он старался себя не оглядывать, но все время помнил, в каком виде у него одежда после драки на дороге, неблизкой прогулки до железнодорожной станции, ночевки на лавочке в ожидании первой электрички и полуторачасового путешествия в обшарпанном вагоне, набитом работягами и базарными бабками до состояния консервной банки…
Мюллер двинулся было на выход, но взглянул на часы — и кинулся к телефону-автомату. Вовремя опомнился, еще несколько минут — и не успел бы: Манохину самое время ехать на работу.
Кононенко не стал голосом театр по телефону изображать, говорил сухо, по-деловому. Им не драму Лермонтова «Маскарад» разыгрывать, им дело делать надо. А в деле не бывает всегда как по маслу, иначе Манохин его бы на службе не держал с целым отделом.
— Евгений Борисович, неудачно мы съездили. Очень неудачно. И груз получить опоздали — из-под носа увезли, и на обратном пути в автокатастрофу попали.
Он подбирал слова по-протокольному точно: авария — значит, машина разбита, катастрофа — авария с трупами.
Манохину разжевывать не надо было. Спросил только:
— Ты где?
— На вокзале.
— Сейчас восемь ноль одна. В восемь тридцать жди меня возле «Деликатесов» в центре.
Правильно генеральный решил говорить в машине: Манохин водит сам, жену не подвозит, а такие дела обговаривать лучше без лишних ушей. Кому надо, в свое время узнает, хоть бы и Хозяйка.
Утром в метро поезда часто ходят. Кононенко поднялся по эскалатору в густой толпе, с облегчением свернул в правый выход, к консерватории, — тут народу куда меньше было. Поднялся не спеша по лестнице, прошел короткий квартал до назначенного места. «Деликатесы»… сорок лет был «Гастроном», теперь новую вывеску на полдома отгрохали. Мюллер был не силен в психологии рекламы, и ему не нравилось, когда деньги тратят по-дурному, на показуху. Дело надо делать тихо — так он считал.