Здание у лаборатории хорошее — каким-то чудом удалось дирекции один подъезд жилого дома оттяпать и переделать. Теперь у директора — первый этаж, у бухгалтеров — третий, верхний. А у коммерсантов — второй. Вот туда, к Сашке, я и направился…
Вышел, вернее, выскочил я от Сашки в половине седьмого — так заболтались. Как я и предполагал, он сгрузил мне кучу самой разной информации: и про агентство это, и про фирму головную. Небезынтересное, получается, заведение. Оказывается, надо мне судьбу и тетю Клаву по гроб жизни благодарить, что вывели на эту лавочку, оч-чень забавные слушки о ней по деревне нашей ходят, вот уж действительно где можно журналистское расследование затевать — если хоть на четверть в них правда. Но сегодня я вряд ли что-то из этого смогу использовать, хоть и записывал все подряд самым добросовестным образом, — Сашкина-то информация вся по одной схеме построена: «а еще говорят…» Добро бы хоть «он говорит» или «она говорит», было б за что зацепиться — за конкретного человечка. Ладно — главное, люди говорят, а дыма без огня не бывает.
А пока надо поторопиться, есть шанс хоть к концу назначенного срока успеть. Оно и кстати получится — пусть чувствует разгоряченный Тихонов, что не так-то я к нему и спешил…
В «Ландыше» было тихо — это кафе в основном студенты посещают, а сейчас они уже разъехались, кто на каникулы, кто на практику, кто денежки зарабатывать на зиму, — вот и тихо. Какая-то парочка ест мороженое, а в углу мужчина на последней стадии молодого возраста (по нынешней классификации ВОЗ молодой возраст считается до 45 лет) читает газетку на фоне высокого стакана с пивом. Видно, его мне и надо.
Подошел поближе — действительно «Зебру» читает, как раз мою статью. Подсел к нему.
— Да, — говорю, — Григорий Степанович вас точно описал, вы действительно очень похожи на молодого Тихонова.
Точнее сказать, на молодого Тихонова, который слегка поистаскался. Но когда тебе от человека что-то надо, говори ему только приятное.
— Я — независимый журналист Родимцев Андрей Игоревич, автор заинтересовавшей вас статьи. Вы хотели о чем-то говорить со мной?
Кононенко поднял глаза.
Независимый журналист… Сикун ты плюгавый, бумагомарака, щелкопер поганый. И статейка твоя такая: смыслу с воробьиный нос, а остальное — намеки похабные…
— Это какой же Григорий Степанович?
— То есть… главный редактор вот этой газеты!
Наблюдательный человек, оказывается, главный редактор Григорий Степанович. Неосторожно. Не один человек из-за талантов своих пострадал за долгие века… Ладно, поглядим, как разговор пойдет.
— Ага… Ну ладно. Хотел я говорить с вами. Говорить прямо здесь будем, только потихоньку, ладно? Я так догадываюсь, в статье вашей речь идет про фирму ИФЦ, верно?..
Молчит, но по глазам вижу — верно, знает фирму.
— А девица эта, которой из бардака сбежать удалось, Гончарова по фамилии, так ведь?
Сопляк ты, независимый, все у тебя на морде написано вот такими буквами, побольше чем заголовок в газетке твоей подтирочной. Ну, а теперь глотай…
— Так вот слушайте: она там не одна такая через эту фирму прошла, и я вам сейчас их всех назову…
Ишь разгорелись глазенки, сейчас в штаны намочит на радостях!..
— Только знаете, разговор некороткий, что ж мы так, насухую? Пивка вам взять?
— Лучше уж чаю.
— Да ну, что за разговор под чай! А-а, это вы для ясности мы-ышления. Ну, тогда уж хоть кофе.
— Они тут кофе варить не умеют…
— Уметь-то умеют, воруют только. Ничего, я ей сейчас два слова скажу, такой кофе сварит, какого вы в жизни не пили.
Да, сопля независимая, такого кофейку ты в жизни не пил…
Кононенко вернулся от стойки, сел и продолжил все тем же вульгарным тоном:
— Так, кофе сейчас принесут, а вы пока доставайте свой блокнот и ручку. Э-э, стой, парень! А у тебя, случаем, магнитофончик японский не спрятан где в кармане? А ну, расстегни пиджачок… Не обижайся, факты рассказать — одно дело, а вот голос свой оставлять на пленке не хочу. Ладно, пиши…
Глава 27
ДАЧА ПО-СОВЕТСКИ
Наш участок — самый крайний, поэтому из наших шести соток сначала получилось семь — через дорожку был рядом лес, а потом тринадцать: соседи, уезжая в Америку, продали родителям свой надел. Так мы сразу стали настоящими помещиками — и сад, и огород, и даже на что-то похожее жилье. Сосед Боба был большой рукодельщик.