Наконец-то Кононенко уселся на водительское место, выключил свет в салоне и тронул тяжелый «мерседес», плавно наращивая скорость.
— Терпи, Коля, — бормотал он, — терпи, скоро будет тебе больница, скоро уже…
«Мерседес» с места взял резво, перебежал низинку и полез на подъем. «Тяжело что-то идет», — с тревогой отметил Артур Митрофанович. Не прошло и минуты, как на щитке тревожно замигал указатель температуры, мотор заглох с резким ударом, автомобиль остановился как вкопанный, Мюллера швырнуло вперед. Он с руганью затянул ручник, вышел и поднял капот. В лицо ударил горячий пар… Ему хватило одного взгляда на радиатор: три дыры зияли нагло, как гнилые провалы в оскаленной ухмылке. Все, приехали. Заклинило движок.
Вот теперь Мюллер понял, что залетел — и крепко.
Похоже, Колю уже не спасти — ночью никто не остановится, а тем более не поедет в обход поста ГАИ, через сады. А даже если и остановится — кто сейчас на дороге, одни дальнобойщики, те народ серьезный и подозрительный, сами ментам сдадут, а то и на месте уложат, если что заподозрят. Да и патруль вот-вот появиться может, даже странно, что их до сих пор нет…
На себе унести, как нес Вовку Смирнова в Афгане? Нес… на сколько моложе был, а не донес, километр протащил, упал… не выдержал Вовка падения, пока примерился его снова на плечо взвалить — а он уж не дышит. Бросил, кое-как сам убрался, пока духи не нагрянули… Но с тех пор столько лет прокатилось, сила уже не прежняя, молодая, на убыль пошла, а Коля поздоровше Вовки, его и на километр не унесешь. Тут дай Бог самому ноги унести.
Но нельзя же бросать ребят, не по-человечески… а главное — найдут, вычислят, на фирму выйдут. Даже если не полезут в дела бизнесовые, одного нападения на машину с охраной вполне достаточно.
— Хреново, Коля, — пробормотал Мюллер. — Непруха тебе. Витюше, считай, больше повезло…
Он огляделся.
Дорога, сколько видно, была пуста — ни огонька. В темнеющем небе проглянули первые звезды. Внизу, откуда только выехали — совсем темно, только в русле кое-где поблескивало, лужицы остались после недавних дождей.
«Война есть война, — бормотал про себя Мюллер. — Чрезвычайные обстоятельства требуют чрезвычайных решений».
Были у него наготове нужные слова для разных случаев жизни, были наготове разные рецепты, проверенные своим и чужим опытом. Неглупый человек был Артур Митрофанович, вдумчивый, наблюдательный и умеющий делать выводы. Твердо и давно знал: опаснее всего — мягкотелость и нерешительность. Не оставляют тебе обстоятельства второго выхода — пользуйся единственным и не распускай сопли. Казниться можно на досуге, в свободное от службы время. Нелегкие это были принципы — но пока выручали.
Он вернулся в машину, напился, спросил Колю:
— Попить хочешь?
Раньше не давал, при ране в живот нельзя, но теперь что уж… Не отозвался Коля — видно, отключился: то ли от потери крови, то ли от тряски, а может, когда поверил, что едет к спасению, в больницу, перестали его нервы держать…
За машину Мюллер был спокоен. Ее специально готовили для таких поездок. Никто и никогда по номерам не сможет вычислить ни имени владельца, ни названия фирмы. Номерной знак принадлежал «Москвичу», который уже год ржавел в чужом дворе. Номер же двигателя мог указать на владельца «Мерседеса-230», проживающего в городе Липецке по улице Гвардейцев, 44. Мюллеру было доподлинно известно, что по этому адресу уже года четыре стоит памятник тем самым гвардейцам. И так в машине было со всеми номерами.
Кононенко торопливо побросал в свой кейс все документы на машину, мелочи из бардачка — что может пригодиться по дороге или потом, что бросать здесь противопоказано…
Проверил карманы у ребят: как положено, документов у них при себе не было. Только сердце у Коли ещё билось.
— Не повезло тебе, Коля, — повторил Мюллер. — Прости, братан.
Он знал, что долго ещё будет ощущать под ладонью это биение. И будет ему страшно: вдруг и его вот так же, как этого Колю, бросят когда-нибудь умирать… Ладно, чего уж там — никто не живет вечно. Придет мое время — и я следом отправлюсь, и так уж лет десять переходил на этом свете, давно должен был лежать где-то под кучей камней, в лучшем случае — на «Втором городском», в воинских рядах, в цинковом гробу…
Впрочем, умного человека так легко Она не достанет, за умным Ей ещё бегать и бегать…
Он ещё раз осмотрел салон. Нормально. Вытащил из-под сиденья тряпочку — такая у каждого водителя есть, хоть на «мерсе», хоть на «порше», а руки обтереть приходится. Вынул из замка ключики, вышел, отпер крышку бензобака. Снова оглядел дорогу — пусто… Хотя, кажется, за бугром, километрах в двух, чуть засветилось — похоже, дальние фары.
Все, тянуть нельзя.
Он затолкал конец свернутой жгутом тряпочки в горловину бака, перевел дух, чиркнул зажигалкой, подождал, пока побежал по волокнам ленивый огонек, а потом кинулся на водительское место, выбросил на дорогу свой кейс, передвинул рычаг коробки на нейтраль и отпустил ручник. «Мерседес» постоял, словно в раздумье, а потом медленно-медленно начал скатываться назад. Мюллер, оглядываясь на горящую тряпочку, выбрался из машины и принялся подталкивать её, упираясь в стойку двери. Скорость нарастала медленно, а тряпочка все разгоралась…
Наконец «мерс» собрался с духом и покатился вниз все решительнее. Мюллер отпустил баранку — ничего, ровно идет — и отскочил в сторону, чтоб открытая дверца не толкнула.
Секунды тянулись бесконечно долго, темно-серый автомобиль уже слился с ночной темнотой, только чуть мерцал огонек, все дальше, дальше… И вот затарахтело внизу — тяжелая машина сносила деревянные столбики, — потом глухо ухнуло, и через секунду полыхнуло в русле пламя.
— Пусть вам земля будет пухом, Витюша и Коля, — проговорил Мюллер серьезно и пошел подбирать кейс.
Теперь ему надо было найти грунтовку на север, протопать километра два или три до железной дороги и выйти к платформе «470-й километр». По шоссе сейчас лучше в город не добираться.
Глава 21
Догадки и пророчества
В пятницу двадцать восьмого, утром, часов в десять, позвонил Дима и, толком «здрасьте» не сказав, выпалил:
— Девочка приехала! Бросай все и бегом к ней!..
Я ещё с полминуты с ним поговорила, положила трубку — и села. Ножки подкосились. В общем, к тому шло, и я, по идее, была морально подготовлена, и по прикидкам со дня на день и должно было произойти, но в душе я как-то не ждала, что все случится так быстро. А ведь назревало оно давно и первый гром заворчал на горизонте ещё во вторник, хотя я сама только потом сообразила, что это и вправду гром.
А во вторник с самого утра раздался звонок из «Татьяны» — наш глава с бухгалтером приглашаются на традиционное полугодовое совещание.
Что-то рано в этом году. Обычно это торжественное событие с раздачей премий и зуботычин приходится на самый конец июня, а сегодня только двадцать пятое. Непонятно…
Лаврук поспешил о радостном мероприятии уведомить Галину. А она терпеть не может ходить в «Татьяну» — с тамошним главбухом у неё страшные контры. Мы же филиал, поэтому приходится отчитываться, её можно понять… Ходит, куда ей деваться, но скрипя сердцем.
Однако сегодня Галина сказала так:
— Никуда я не пойду — полугодовой отчет кто-то делать должен? У меня одних бланков сорок три штуки!
— Но нас приглашают двоих!
— А ты возьми кого-нибудь из девочек — все равно сегодня мертвый день.
— Галина!
— Вот что, шеф, реши раз и навсегда, что для тебя важнее — порядок в делах или прогиб перед начальством.
Шеф покивал: он, конечно, знал, что важнее. Но, с другой стороны, если поволокут на цугундер, то как раз за непорядок в делах…