Марио заказал выпивку. "Погорячей", - пошутил Малафайя, наивно, как ребенок, радуясь необычной для себя общительности, которая была непонятна и не нравилась Васко, потому что обрекала его, замкнувшегося в злом молчании, на одиночество. Вглядываясь в тучи, Малафайя словно просил их подтвердить прогнозы метеорологов.
Резкая перемена погоды превратила Морской клуб в семейное собрание, ни одно слово не оставалось незамеченным, и Васко, которого раздражали шумные приветствия, взял свой стакан, ушел в самый дальний угол площадки и сел там на выступе скалы. Иногда, как бы много он ни пил, голова оставалась ясной, но случалось, что он пьянел буквально от нескольких капель. Так произошло и на сей раз: голова закружилась от виски, а может, и от тяжелого предгрозовою воздуха. Зато шум голосов докучал ему теперь гораздо меньше. Но две пары, позавидовав уединению Васко, направились в его сторону. Они говорили все разом - или это только казалось - о разных вещах: о собаках, гипнозе, автомобилях, модах, и, едва речь зашла о модах, о boutique* некоей Фернанды, одна из дам с упоением прощебетала:
______________
* Магазин, лавка (франц.).
- Ах, последний раз на Фернанде были шелковые брюки, такие миленькие, и желтая chemisier*, она говорила со мной, не переставая курить длинную-предлинную трубку. И поверите ли, я наконец почувствовала, что живу в цивилизованной стране. Правда, это потрясающе, Мигел?
______________
* Блузка, кофточка (франц.).
Мигел не ответил, он с интересом наблюдал, как взбирается по склону холма спортивный автомобиль, и цедил сквозь зубы: "Здорово шумит", - но и дама, что задала вопрос, уже перепорхнула на другую тему, взглянув на caniche* приятельницы, лизавшего ее брюки:
______________
* Пудель (франц.).
- Эта собачка похожа на игрушечную. У нее бывают щенки?
- В последний раз делали кесарево.
Васко поднялся и медленно пошел прочь, стараясь держаться поближе к берегу, над которым нависло хмурое небо. Только сейчас он заметил, что Жасинта тоже отделилась от общества и идет ему навстречу. В опущенной руке она, так же как и он, держала стакан; она была босая и шла на цыпочках, отчего рельефнее проступали мускулы; ее фигура с медленно плывущей впереди тенью мерно покачивалась, вызывая в памяти Васко ритуальный танец сладострастия, который завершался приношением ее тела в дар телу мужчины. Васко почувствовал, что губы у него пересохли, сознание помутилось. Он уже не слышал болтовни неотступно следующих за ним двух пар, хотя они каркали и галдели, точно безмозглые птицы. Васко уже не понимал, где находится. Его притягивала к себе эта неотвратимо приближавшаяся живая волна, и, подражая Жасинте, он замедлял шаги, оба медлили, не торопя мгновение, когда они неизбежно окажутся рядом и дыхание их сольется. Но пальцы Жасинты, словно в забытьи, разжались. Стакан выскользнул и разбился. Наваждение внезапно оборвалось.
XVII
Самолет вылетел точно по расписанию. И тут же исчез. Он с шумом пронесся над городом, но и шум вскоре стих. Привыкшие к этому грохоту неугомонные голуби вновь появились над Кордильерами крыш, взмахивая жемчужно-серыми крыльями, которые казались почти прозрачными в солнечном свете. Вот один из них отделился от стаи и ринулся в бездну проспекта; застыв на полдороге, он принялся сильно хлопать крыльями, показывая свое бесстрашие. А когда остальные последовали наконец за ним, он отважно перелетел на крышу дома на противоположной стороне улицы.
Несколько минут Васко их не видел. Его отвлекла реклама авиакомпании FLY TAP* (FLY было мягким и шелковистым) и внизу - VOE TAP** (VOE, напротив, звучало неприятно и не убедило бы колеблющегося), FLY TAP, VOE TAP - каждая группа букв была разного цвета, темно-синего, чтобы буквы выделялись на фоне неба, или оранжевого, каким оно бывает перед рассветом, когда солнце восходит на горизонте, уже очищенном от облаков рабочим потом ночи.
______________
* Летайте (англ.) самолетами Португальской транспортной авиакомпании.
** Летайте (португ.) самолетами Португальской транспортной авиакомпании.
Из окна Барбары, открытого настежь навстречу грохочущей реке проспекта, которому словно нечего было скрывать и нечего опасаться, Васко впервые узнавал повседневную жизнь улицы. Впрочем, раньше он на улицу просто не выглядывал. Его ожидания и его чувства были ограничены комнатой Барбары, всем, что в ней было мерзкого и унизительного; запахом постельного белья и мебели, особенно белья, которое, очевидно, стирали душистым мылом, тщетно пытаясь заглушить запах пота многих тел; застывшими, точно в экстазе, статуэтками, всегда одними и теми же; теперь еще появились сухие цветы, чахнущие в стеклянных раковинах, плюшевый медвежонок на туалетном столике, выжидающий в терпеливой позе, словно не сомневался, что рано или поздно его угостят миндалем; коллекция приобретенных на дешевой распродаже безделушек во вкусе белошвейки, обставляющей квартиру за счет "покровителя", и строгий телевизор, в котором было что-то человеческое, словно он хранил в памяти все, что здесь происходило, чтобы неожиданно воспроизвести это на экране. Васко сидел окруженный свидетелями своего ожидания, запертый в тюрьме своих раздумий. Через щель в жалюзи проникал лишь острый, как лезвие ножа, солнечный луч, гул проспекта доносился сюда, точно приглушенный рокот далекого водопада. А разве он не ощущал того же и не в комнате Барбары? Все они живут в заточении. И те, кто с самого начала принял это как должное, и те, кто постепенно смирился с судьбой, и те, кто пытается бунтовать. В теле Жасинты, ее мужа, Васко и Малафайи прорастали травы, заживо погребающие их (по не травы из кошмаров Жасинты), в теле Васко и Сантьяго Фарии, и даже Озорио, и даже дочери Озорио, которая билась головой о гладкие стены своей темницы и, едва к ней возвращалось сознание, спрашивала: "Я что-нибудь говорила? Я что-нибудь говорила?" И даже в теле того студента, что несколько дней назад проглотил разбитое стекло от часов, порезав себе внутренности, чтобы полиция не добилась от него показаний. ("Столько лет боремся, пытаемся их разоблачить. Будь они прокляты, эти "особые методы" дознания"! негодовал Релвас, осыпая увядшими цветами могилы героев-самоубийц.) Однако эти герои, Озорио, его дочь, студент, не были поражены гангреной. Для них тюрьма не была могилой.