Добиться их размножения в неволе было, пожалуй, труднее, чем любых других гусей. Что только для этого не делали: в вольерах устраивали искусственные яры, для сооружения которых разыскивали особую ярко-красную глину, пытались использовать другие нестандартные строительные материалы. Сильные электрические лампы создавали подобие круглосуточного «полярного дня». Учитывая поведение и возраст птиц, специалисты пытались помогать им в заключении наиболее удачных «брачных» союзов.
Нельзя сказать, что эти усилия были бесплодны. В 1926 году в Англии впервые удалось получить потомство краснозобых казарок. Дважды казарки выводили птенцов в Московском зоопарке. А начиная с середины 60-х годов за двенадцать лет в разных зоопарках мира вывелось около трехсот краснозобых казарок. Конечно, по сравнению с другими видами гусей это не так уж много. Но все-же этот успех, хотя и скромный, уменьшил нагрузку на диких птиц, сократил потребность в их отлове для пополнения зоопарков и пусть ненамного, но увеличил шансы краснозобых казарок на выживание.
У белощекой казарки верх тела в основном черный, низ — белый, лоб, щеки и верх горла — чисто-белые (отсюда название птицы). Она лишь ненамного крупнее краснозобой казарки. Невелика и область распространения казарки: эти птицы размножаются на востоке Гренландии, на Шпицбергене, Лофотенских островах у северного побережья Норвегии, а в СССР — на западных побережьях Южного острова Новой Земли и Вайгача. Зимуют казарки в прибрежных районах Западной Европы — от Дании на севере до Англии на западе и Франции на юге. Из Гренландии к местам зимовок они летят через Исландию, со Шпицбергена — над открытым морем, с Новой Земли и Вайгача — вдоль берегов Белого и Балтийского морей.
Можно назвать несколько характерных особенностей биологии этой птицы: и летом, и особенно зимой она тесно связана с морем; гнездится только колониями — либо на прибрежных скалах, либо на обрывистых берегах рек в их низовьях; как правило, для защиты яиц белощекие казарки прибегают к опеке пернатых хищников, и чаще всего сапсанов, о чем говорилось выше.
На свою родину, на Новую Землю и Вайгач, они прилетают во второй половине мая, вслед за другими видами гусей — гуменниками и белолобыми. И хотя на уступах прибрежных скал еще белеют пятна нестаявшего снега, птицы начинают строить гнезда: собирают растительную ветошь, выброшенные морем обрывки водорослей и укладывают этот материал в неглубокую ямку в грунте, а то и просто на каменном уступе.
Колонии их могут состоять всего лишь из трех — пяти пар, но встречаются и такие «общежития», в которых насчитываются десятки жильцов. Располагаются они нередко на большой высоте, в пятидесяти метрах над морем, а то и выше. Особенно тесниться гуси не любят, и внутри колонии пара от пары редко гнездится ближе чем в двух метрах. Казарки часто селятся на карнизах птичьих базаров, и их, видимо, мало тревожат шум и суета соседей. Охотно гнездятся они и вместе с гагами, в компаниях гораздо более тихих и спокойных, чем их собственные. Любопытно, что в таких случаях мне не раз доводилось находить в гнездах казарок гагачьи яйца. Как они сюда попадали и какая их ожидала судьба, к сожалению, осталось для меня загадкой.
В начале июля самки приступают к кладке и несут до четырех-пяти яиц, редко больше. Скорлупа их в первые дни чисто-белая, а позже, под наседкой, она приобретает желтоватый оттенок. Начав насиживание, гусыня обильно выстилает свое гнездо светло-серым пухом, и тогда гнезда белощеких казарок становятся заметными на большом расстоянии. Насиживают птицы, как и другие виды казарок, двадцать четыре — двадцать пять дней.
Как же спускаются их птенцы с высоких и обрывистых скал на землю? Этот вопрос давно интересовал натуралистов. Высказывались даже предположения, что родители переносят гусят на своей спине или в. клюве. Но на самом деле это совсем не так. Как-то в середине июня мне довелось попасть на карниз птичьего базара, где, как я еще раньше приметил, гнездилось несколько пар белощеких казарок.
К появлению здесь человека разные обитатели этого «общежития» отнеслись неодинаково. Большинство кайр, оставшись на местах, лишь повернули в мою сторону головы. Их самки недавно отложили по единственному яйцу, и теперь по-спартански, пренебрегая какой бы то ни было подстилкой, птицы грели их, причем даже не сидя, а стоя на голом камне. Казавшиеся вопросительными взгляды кайр сопровождались хриплым ворчанием, выражавшим то ли недоумение, то ли недовольство. Чайки-моевки, чьи гнезда были прилеплены к каменной стенке у края карниза, хотя их визгливые голоса и зазвучали громче, тоже не проявили особого беспокойства. Большинство их так и не взлетели, а остальные летали надо мной медленно и низко. Невозмутимо лежал на камне совсем рядом чистик. Но казарки, едва моя голова показалась над карнизом, сразу же взмыли в воздух. Несколько птиц опустилось на воду под берегом, другие с отрывистыми, лающими криками закружились высоко над скалами. В ближайшем гусином гнезде среди трепетавших от ветра клочков пуха виднелись яйца. Остальные гнезда, похоже, были пусты, а у самого края обрыва плотной кучкой с писком метались новорожденные, но уже сухие гусята.
«Что же делать? — промелькнула мысль. — Сейчас они разобьются». И я начал было прикидывать, как мне быстрее уйти отсюда. Но необходимость в этом тут же миновала. Один из птенцов, набравшись храбрости, прыгнул со скалы. Мне было хорошо видно, как он по пути несколько раз ударялся о выступавшие камни. Но падал гусенок медленно, почти как комок ваты, и поэтому, достигнув галечникового пляжа, легко поднялся на ноги и засеменил к воде. За первым прыгнул второй, третий, и на карнизе уже никого не осталось. В море гусят ждали взрослые казарки, и они даже не стали разбираться, какой птенец кому принадлежит. Родители окружили малышей и поплыли общей стаей к зеленевшему невдалеке низменному берегу.
Потом мы все-таки измерили высоту, на которой располагался этот карниз. Она составляла около тридцати метров!
Хотя я и вызвал тогда панику среди птиц, но, возможно, она усугублялась недавним появлением птенцов, а для родителей это вообще пора больших волнений. Приходилось мне видеть птиц и во время насиживания. Они были гораздо спокойнее, подпускали к себе близко, почти так же, как и краснозобые казарки.
К корму птицы неприхотливы и поедают большинство тундровых трав, а кроме того, листья и сережки ив. Зимой их рацион еще более разнообразен: это и травы, и водоросли, и морские беспозвоночные животные, в том числе мелкие моллюски.
С конца июля до середины августа взрослые казарки линяют. В это время подрастают и оперяются их птенцы. В конце августа — начале сентября птицы трогаются в путь, а в октябре — ноябре достигают своих зимовок. Здесь они остаются до марта или апреля, держатся преимущественно на заболоченных морских берегах, и только большими и плотными стаями (их общительность, следовательно, проявляется и зимой), причем жизнь пернатых в это время года тоже весьма однообразна.
В неволе, где их часто содержат, белощекие казарки быстро становятся ручными и живут по многу лет. Однако разведение их долго не удавалось. Впервые приплод был получен в 1930 году в Московском зоопарке лишь после того, как на берегу пруда сложили несколько куч камней. Казарки, очевидно, «поверили», что это скалы, и «обман» остается нераскрытым до сих пор. Те кучи камней лежат на прежних местах, и на каждой из них птицы ежегодно устраивают гнезда…
По-чукотски он называется «итлихлеут», что значит «белоголовый», и это, несомненно, более удачно, чем «гусь-белошей», как зовут его местами русские охотники (таково же и официальное его название), или чем старое книжное «голубой» или «канадский» гусь. Действительно, первое, что бросается в глаза при виде птицы, — ее крупная белая голова. Затем уже можно заметить, что шея у гуся относительно короткая, толстая, сзади белая (остальное оперение его голубовато-серое, с красивым волнистым узором), а весь он плотного, массивного телосложения.