И все-таки в животном мире антропогенных ландшафтов Крайнего Севера есть нечто специфическое, только ему присущее. Прежде всего бросается в глаза его пока еще бедный видовой состав. Если не принимать во внимание «посетителей» или представителей «сельских» комплексов, связи у которых с человеком подчас слабы и непостоянны, можно считать, что группы «вобранных» и «приведенных» птиц и млекопитающих (примерно то же относится и к насекомым) включают в себя лишь около десяти процентов всех обитающих здесь видов, причем большая часть их может просуществовать и без опеки человека. Южнее, там, где сами антропогенные ландшафты имеют более давнюю историю, доля местных видов в их фауне несравненно выше.
Нельзя не заметить, что человек привел за собой на Север лишь очень немногих животных — самых стойких и неприхотливых. Надо полагать, что других переселенцев с юга здесь и не появится: им не преодолеть трудностей, особенно связанных с коротким летом, долгой зимой, недостатком тепла. Можно заключить далее, что видовой состав окружающего человека на Севере животного мира будет постепенно расширяться, но за счет преимущественно своих, исконных «северян».
Итак, многие звери и птицы все-таки могут поладить на Севере с человеком, находят в соседстве с ним иной раз даже важные преимущества. В принципе это относится также к редким и исчезающим видам. Во всяком случае некоторых из них, как мы уже видели, не назовешь «беглецами от цивилизации», и они в принципе вписываются если не в «городские», то в «сельские» комплексы антропогенных ландшафтов. Таковы, например, розовая и белая чайки, кулик-лопатень, сапсан, может быть, даже кречет. Менее вероятно, но тоже не исключено вовлечение в антропогенные ландшафты Севера гусей, особенно казарок — белощекой и краснозобой.
Конечно, нужно еще думать над тем, как это осуществить, нужно экспериментировать, и здесь открывается широкое, интересное поле деятельности для натуралистов-полярников. В средней полосе и на юге мы уже давно привлекаем к своему жилью скворцов, мухоловок, синиц; в охотничьих хозяйствах разработаны и успешно применяются методы поселения на водоемах водоплавающих птиц. А разве не заманчиво научиться привлекать пернатых, конечно с выбором, в наши северные города и поселки, на ближайшие к ним озера и реки?
В антропогенные ландшафты, во всяком случае в качестве «посетителя», все настойчивее стремится войти белый медведь, хотя как раз он-то здесь и нежелателен. Стерхи на своей родине — птицы осторожные и подозрительные. Однако на зимовках, там, где они видят доброжелательное к себе отношение, их поведение заметно меняется. Не исключено поэтому, что и на Севере к близости людей они могут относиться терпимее. Моржи с большим подозрением воспринимают любые изменения в пейзаже знакомого им лежбища, а также шум, движения, посторонние запахи в этом районе. У них, следовательно, существует связь с человеком, но не «положительная», а «отрицательная». Нарвалы и гренландские киты, естественно, ни в каких взаимоотношениях с антропогенными ландшафтами не состоят.
Наконец, у северного оленя отношения с цивилизацией довольно противоречивые. Там, где это животное считается охотничье-промысловым (в большей части области своего распространения), «дикари», конечно, избегают антропогенных ландшафтов. Они не только не видят в них ничего привлекательного, но и терпят большие неудобства, встречая на своем пути во время миграций дороги, нефте- и газопроводы и другие искусственные препятствия. Однако, если олени находятся под охраной закона (например, на некоторых арктических островах), они охотно пользуются подкормкой, в том числе солонцами, которые обнаруживают вблизи поселков; и вообще с людьми у них устанавливаются здесь довольно хорошие отношения, основанные на взаимном доверии. Вот один случай. В поселке советских горняков на Шпицбергене — Баренцбурге в 1977 году «квартировали» десятка три «дикарей». Вели они размеренную жизнь: вечером шли к выложенному специально для них стожку сена, ночью спали под горой в облюбованном месте, а утром и в середине дня опять наведывались к подкормочной площадке, хотя и не так регулярно, как вечером. Появились свои «подшефные» олени и в других советских поселках на Шпицбергене — у геологов, буровиков, астрономов.
Антропогенный ландшафт часто называют также культурным и подразумевают под ним здоровые, полноценные для жизни и работы людей условия. Понятие это, конечно, очень большое, емкое. Но при всех обстоятельствах оно включает в себя и живое солнечное тепло, и зелень и пестроту разнотравья, и птичьи песни. На Севере все это особенно необходимо человеку, и все это может его окружать. Рядом с человеком могут обитать здесь и некоторые из тех животных, которые считаются редкими и исчезающими. У человека есть все основания, есть возможность быть и сегодня и завтра не врагом им, а другом!
КАК ИХ СОХРАНИТЬ?
Ресурсы животного мира Крайнего Севера используются с каждым годом все шире, и охота, надо полагать, еще долгие годы будет занимать большое место в хозяйственном освоении обширных северных территорий. Промысловое направление остается ведущим в экономике местных совхозов и колхозов. Все чаще встречаются в тундрах охотники-спортсмены. Они составляют немалую часть жителей арктических городов и поселков, приезжают сюда и из других мест как туристы: поездка на Север стала сейчас сравнительно простой и доступной. Растет спрос на северную пушнину, гагачий пух, гивиот — ценный пух овцебыков — и на многое другое, что дает северная природа.
Большие по площади, но скудные пастбища северного Таймыра непригодны для разведения домашних оленей: отсюда трудно перегонять стада на зимние выпасы, здесь нет топлива, без которого немыслима жизнь пастухов. Однако дикие олени в этих условиях могут прокормиться. Здесь обитает крупнейшее в мире их стадо, и промысел — его позволяет вовлечь в хозяйственный оборот растительность таймырских тундр. Мало того что мясо и шкуры диких оленей обходятся гораздо дешевле, у «дикарей» есть и другие преимущества перед их домашними сородичами. Они не вытаптывают так сильно пастбища и вообще полноценнее используют съеденный корм. К тому же, как мы видели, они не испытывают зимой столь большой потребности в лишайниках, запасы которых возобновляются чрезвычайно медленно.
Из-за бедности видового состава северной фауны и флоры охотничий промысел превращается здесь в своего рода «ниточку». Потянув за нее, можно получить доступ сразу к значительной части природных ресурсов, вовлекать в хозяйственное использование одни ресурсы при помощи других. Примеров такого рода достаточно. Разумный промысел моржей позволяет вовлечь в хозяйственный оборот запасы донных моллюсков арктических морей, а добывая в прошлом гренландских китов, человек имел возможность особенно полно утилизировать планктон северных морей. Животный мир Крайнего Севера имеет, следовательно, большую практическую ценность, и не только прямую, но и косвенную. При выпадении из него каких-то видов (а ими в первую очередь и могут оказаться редкие и исчезающие животные) он резко обесценивается, а природные комплексы в таком случае становятся еще более неустойчивыми и уязвимыми.
Итак, они, эти животные, нужны нам, их необходимо охранять, и не только потому, что некоторые из них вновь могут стать ценными объектами охоты и промысла. Белый медведь, например, в принципе хороший индикатор состояния природной среды Северного Ледовитого океана. Дело в том, что здесь трудно вести прямые наблюдения за чистотой морских вод, регистрировать загрязнение моря, особенно нефтью. Между тем белый медведь чутко реагирует на эти явления и сразу же уходит из зоны загрязнения, поскольку в этой зоне гибнет планктон, исчезает рыба, а за ними и тюлени. Поэтому систематические наблюдения за медведями, снабженными датчиками, которые собирают и передают информацию в координационный центр, могут помочь в сохранении чистоты природной среды Арктики. По накоплению в жире белых медведей остатков пестицидов можно судить, насколько загрязнены ими те или другие части Арктики (для этого совсем не обязательно убивать зверей: небольшой кусочек жира извлекают у них из-под кожи в то время, когда их обследуют и метят).