Осторожно и неторопливо присев, я подобрала рапиру. Локвуд страховал меня, держа свою наготове.
‒ Холли, ‒ раздался негромкий голос Киппса, ‒ мне кажется или на этой штуке ошметки паутины?
Холли Манро шумно сглотнула и слегка дрожащим голосом согласилась:
‒ Есть такое. А еще она очень грязная… пыльная. Знаешь, как пылятся вещи, которые очень долго лежат и их н-никто не трогает.
Они говорили почти шепотом. Никому из нас, вообще-то, в принципе не хотелось произносить что-то вслух, но молчание было еще невыносимее. Тишина стояла такая, что мы слышали, как шелестит воздух от резких движений руки в сером рукаве.
‒ Эта рука очень странная, ‒ добавил Локвуд, ‒ слишком гладкая. Ни складочек, ни вен не видно…
‒ Какие вены, ‒ не стерпел Череп, ‒ ты совсем тупой? Это не живой человек.
Это вообще был не человек. Каждый понимал, но мы все промолчали. Ууаааа, раздалось у меня в ушах. Рука, дергаясь, как механическая, стала исчезать во мраке. Цепи у наших ног снова задрожали. Они гремели в унисон с воем, полным злобной досады.
‒ Не живой, ‒ продолжал Череп, ‒ но движется…
‒ Погоди, ‒ почти беззвучно прошептала я, ‒ а Источник, о котором ты говорил… он, случайно, не?..
‒ Смотрите-ка, у кого проснулись дедуктивные способности, ‒ он и сейчас не удержался от ехидства. – Да, он прямо перед тобой.
Локвуд, будто услышал его слова, неожиданно оживился. Он убрал рапиру и со словами «врешь, не уйдешь» выхватил контейнер с серебряной печатью у себя на поясе. Но развернуть он ее не успел. Кольцо цепей дрогнуло, один его полукруг превратился в изломанную кривую, опрокинув часть свечей. Они, разливая воск, зашипели; часть их погасла, испуская белесый дымок. На один из огарков стремительно опустилась когда-то, должно быть, на совесть отполированная, но ныне страшно пыльная черная туфля, прикрытая серой тканью. Высокая угловатая тень одним резким движением отбросила в сторону серебряную сеть, которую Локвуд швырнул в нее, и обрушила на нашего лидера страшный удар.
Все это время, с того самого момента, как она показалась нам, я слышала безостановочно повторяющийся вой, похожий на сирену, надрывный в начале и страшно высокий в конце. В нем чудилась то ли мольба, то ли зов, то ли проклятия. А на его фоне лился поток других звуков, долетавших с Той Стороны: знакомый, но трудноопределимый, как это почти всегда бывает, шелест и поскрипывание, холодный и властный голос и – громкий, гулкий звук закрывающейся двери. Он перекрывался отчаянным и яростным воплем, который сливался со стонами… кого? Призрака? Призраки нематериальны. Но кого же я тогда слышу?
Локвуд принял атаку на рапиру, и я округлила глаза, заметив, что клинок слегка погнулся. Оружие Локвуд держал обеими руками, хотя полагается всего одной. В неверном и трепещущем свете свечей казалось, что я наблюдаю театр теней. Одна гибкая и быстрая, а вторая дерганая и по-звериному сильная. Между ними не осталось значимой преграды. Кольцо разрушилось, мрак беспорядочно забурлил вокруг. Тени стояли друг против друга, и борьба становилась неравной. Прошло несколько мгновений, прежде чем мы опомнились, стряхнули с себя ступор и бросились на подмогу. Лапы врага сомкнулись на голом клинке Локвуда, чтобы, я не сомневалась, вырвать оружие у того из рук, как он сделал это с Холли. Но тут ему в плечо вонзилась рапира Киппса. Которую держала, впрочем, наша ассистентка. Сам Киппс стоял рядом с бомбой наготове.
Рапира вошла словно в мешок, набитый опилками или песком. В моих ушах раздался высокий вой. Тень круто повернулась всем корпусом в сторону Холли, отбросив от себя и Локвуда, и его оружие. Он натолкнулся на меня, но мы быстро сориентировались и слаженно атаковали врага со спины. Рапира пронзила что-то относительно мягкое, а затем встретила препятствие, однородное и плотное, и пропорола его с ощутимым усилием. Мой слух снова резанул крик.
Мы едва успели разорвать дистанцию, когда тварь обернулась вокруг своей оси против часовой стрелки. Холли тихо взвизгнула, а из моего горла вырвался не то хрип, не то бульканье, выдававшее мой ужас напополам с изумлением. Фигура имела человеческие очертания, но совершенно точно не была человеком. Потому что с отчетливым хрустом повернулась лишь верхняя часть ее тела, скрутив жгутом всю одежду, разрывая ее там, где мы повредили ее своими рапирами. Прорехи не сочились кровью, и не сочились вообще ничем. Они лишь слабо светились изнутри.