Локвуд ободряюще сжал мою руку. Отступать было некуда. Мы вместе подошли к краю причала.
Да, на волнах покачивалось дрянное старое корыто, иначе эту посудину и не назовешь. Удивительно, что у рубки сохранились стекла. Облезшая, трудноопределимого цвета краска обнажала ржавчину и висела хлопьями. На палубе корыта перемещались неясные тени. От общего пятна отделилась бесформенная фигура в светлой шляпе.
‒ Чего встали, ‒ вместо приветствия выплюнула Фло Боунс. – На борт, живо.
Мы одновременно глянули на полосу речной воды, что разделяла нас и покачивающийся борт баркаса. Однако прыгать не пришлось. Фло перекинула вместо сходен доску. Балансируя, мы пересекли отделявшее нас от судна пространство и тихо шагнули на палубу.
У меня сердце замерло, а потом застучало как бешеное. Настал решающий момент. Если нас сейчас скрутят, то начнется заварушка…
Но никто не набросился, не связал нам руки, не натянул на голову мешки. Нас просто взяли под конвой и в полной темноте повели вниз, в кают-компанию, по шаткой и очень крутой и узкой лестнице. Казалось, что мы погружаемся в чернила, такая темень царила там. Спотыкаясь, ведомые старьевщиками, от которых разило на все лады, мы скатились по ступеням. Когда негромко закрылась металлическая дверь и натужно, но без скрипа, повернулся засов, появился свет. Щурясь, мы осмотрелись.
Длинный стол и ряды ободранных сидений по обе его стороны. Над ними – плотно закрытые маленькие иллюминаторы, чтобы снаружи не пробился и лучик. Низкий потолок с остатками проводов, которые когда-то питали длинную лампу. Сейчас свет давал единственный фонарь, что стоял на столе.
Восемь пар глаз разглядывали нас с недружелюбным вниманием. Чумазые, угрюмые лица. Грязевой камуфляж был таким пестрым, что определить возраст присутствующих я не сумела. Им можно было дать от двадцати до сорока. Хотя среди них оказался один седой мужчина с перебитым носом и очень пристальными глазами. Свалявшиеся волосы, заляпанная и засаленная, драная одежда и немытые тела под ней, источающие убойный запашок. В каюте почти ощутимо повисло напряжение. Обе стороны были явно не в восторге, что им, возможно, придется сотрудничать друг с другом.
Фло, верная принципу «своя рубашка ближе к телу», осталась на палубе. По ее собственным словам, вам надо – вы и разбирайтесь. Свое дело она сделала, устроила нам встречу со своими коллегами по цеху. И предоставила нам разбираться самим, предварительно сообщив Локвуду, какие люди придут и что они могут потребовать.
‒ Ну и че? – нарушила молчание одна девица с толстой косой темных волос, которая больше напоминала пожеванную мочалку. – Языки проглотили? Базарить будем или вас сразу в Темзе искупать?
Еще один старьевщик, молодой (наверное) мужчина в протертой до невозможности кожаной куртке, демонстративно сплюнул в сторону и пробуравил нас взглядом.
‒ К черту с ними лясы точить, свернуть шеи и все, ‒ сказал он. Определенно, симпатий мы тут не добьемся.
Кстати сказать, все старьевщики сидели за столом, в то время как мы стояли у двери. Ну и еще двое ребят за нашими спинами.
Локвуд не растерялся. Включив на половину мощности свою улыбку, которая осветила комнатушку куда лучше старого фонаря, он шагнул вперед, одновременно сбрасывая с плеча рюкзак, где лежали наши жертвы на алтарь переговоров. Это вызвало немедленную реакцию. Все как один старьевщики вскочили, хватаясь кто за нож, кто за лом, а кто просто за тяжелый инструмент, служивший оружием. Я инстинктивно положила ладонь на эфес рапиры. Но Локвуд быстро отступил от стола, куда сгрузил рюкзак, и поднял ладони вверх. Он даже позволил парочке конвойных ребят дать ему несколько тычков.
‒ Спокойно, спокойно, ‒ дружелюбно проговорил он. – Мы тут кое-что вам принесли, так сказать, в качестве свидетельства наших добрых намерений… откройте и сами посмотрите.
Старьевщики переглянулись. Ближайшие к нам подозрительно покосились на Локвуда, а потом один из них дернул за молнию на рюкзаке и отогнул ткань. В неярком свете блеснули контейнеры из серебряного стекла.
‒ Очень неплохие Источники, ‒ прокомментировал Локвуд, пока старьевщик ворошил содержимое рюкзака.
Контейнеры пошли по рукам. Точнее, как сказать пошли. Старьевщики друг другу тоже не особо доверяют; они столпились у рюкзака, теснясь, толкаясь и ругаясь. Все хотели взглянуть на то, что мы принесли. И получить это в свои руки. Тут меня осенило. Поделить все это добро между ними не выйдет. Как бы они не передрались. Потому что голоса становились громче, ругань – забористей.