— С какой-то целью, — поправляет Хелен.
Том кивает.
Я окидываю взглядом комнату. Смотрю на Карла, мусолящего раны на лице. На Тома без руки и половины лица. На облизывающую ногти Риту. На улыбающегося идиотской улыбкой Джерри, с красными щеками и фиолетовым ртом. На Наоми, у которой вместо глаза пустая раздробленная глазница.
— Почему мы выжили, а другие нет, точно не знает никто, — говорит Хелен. — Но я согласна с Томом. Мы все остались здесь для какой-то цели, и каждый должен выяснить, что это за цель.
— Что до меня, — заявляет Джерри, — моя цель — познакомить всех женщин с новым значением слова «стояк».
Над шуткой, похрюкивая и кивая головой, смеется только он сам, — все зубы выставлены напоказ, как медали.
Вероятно, Риту веселит то, что Джерри смеется в одиночку, и она тоже начинает хохотать. К ним присоединяется Том, затем Наоми, и вскоре вокруг не остается ни одной серьезной мины. Это напоминает мне один недавний сон.
Мы все сидим в лимузине, суперкрутой тачке, — что-то вроде «хаммера». В руках у Джерри его любимый «Джек Дэниелс», который он заливает прямо в торчащие наружу мозги, чтобы побыстрее забалдеть. Том то выдергивает, то вновь вставляет на место свою правую руку, словно фокус показывает, а Хелен смеется и задирает на спине рубашку — демонстрирует, где вышли пули. Наоми, потягивая шампанское, болтает по мобильному телефону, на брови над пустой глазницей надпись: «Свободно». Карл готовит барбекю, дым от которого выходит через люк в крыше лимузина. Он нарезает мясо, а затем вставляет нож в одну из ран на своем лице, как в подставку. Напротив меня сидит Рита. Ни капюшона, ни высокого воротника, ни шарфа на ней нет, лишь черное вечернее платье длиной до колена, с тонкими бретельками. Открытое тело словно алебастровое, покрыто шрамами. И они великолепны.
Я не понял, к чему был сон, но проснулся в хорошем настроении, с явным предчувствием чего-то приятного. Может, я и тешился напрасными надеждами, однако обстановку, царившую в том лимузине, уловил точно.
Мы все были счастливы.
В следующие полчаса Хелен отступает от обычного распорядка, и мы говорим о том, чем бы занимались, если бы нам дали волю, и нам не приходилось париться по поводу, кто мы есть, как выглядим и что о нас думают окружающие. То есть говорят остальные, а я пишу на доске и издаю хрюкающие звуки, иногда взвизгивая, отчего все снова смеются. Даже Карл не отмалчивается и ухитряется привнести нечто конструктивное. Да, он брюзга и брюзжит не переставая, но общаться с ним можно, потому что он трезво мыслит и не считает свое поведение правильным.
— Отлично, — говорит Хелен, взглянув на часы. — Напоминаю: в следующую пятницу с собой на собрание нужно привести выжившего.
Меня это волнует гораздо сильнее, чем остальных. Я пока никому не рассказывал о петиции; планирую принести ее в следующий раз, когда придет много народу, — чтобы собрать побольше подписей. Не знаю, есть ли смысл, ведь с юридической точки зрения толку от писем в инстанции, как от обещаний какого-нибудь политика, но мне все равно хочется отправить петицию, заручившись изрядным числом подписей.
А еще мне не терпится снова увидеть Рея и близнецов. Или хотя бы одного Рея. Может, он захватит с собой несколько банок оленины — угостить компанию.
— Теперь, — объявляет Хелен, — прошу вас разбиться по парам. В оставшееся время проведем упражнение по налаживанию эмоционального контакта.
Не успеваю я пошевелиться, как сидящий рядом с Ритой Том разворачивается к ней, Джерри хватает Наоми, а нам с Карлом остается сидеть по краям полукруга и сверлить друг дружку взглядами.
— Черт побери, Энди, — бурчит Карл, направляясь ко мне, — ничего не поделаешь. Придется терпеть.
Я поднимаюсь и кое-как обнимаю его. Поскольку я дюйма на четыре выше, мне видна макушка Карла. У него седеющие, нечесаные волосы, кожа на голове сухая и шелушится. Ему следует чаще пользоваться шампунем. Дезодорант или туалетная вода тоже не помешают. Хотя кто бы говорил…
Объятия призваны пробуждать в нас чувство симпатии, давать эмоциональный и физический комфорт, напоминать о том, что мы остались людьми. А я ощущаю только неловкость. Я не гомофоб; и я не Джерри — у меня не встает на все, что шевелится. Вряд ли это упражнение принесет мне какую-то пользу, только лишний раз покажет, что толку от моей левой руки теперь не больше, чем от лопнувшего баскетбольного мяча.