Невзирая на изысканный вкус человеческой плоти, каннибализм не есть явление, которое мы признаем безоговорочно. Будь он неотъемлемой частью жизненного уклада в обществе, где ты рожден, вполне логично было бы относиться к людям, как пиранья относится к тонущей корове. А когда больше тридцати лет ты прожил всеядным существом, ходил на званые обеды к соседям и друзьям и ни с того ни с сего вдруг начинаешь задумываться, как вкусна будет булочка, если проложить ее кусочком от твоего друга или соседа и сдобрить горчичкой и кетчупом, да не забыть добавить ломтик помидора, — к таким фантазиям еще надо привыкнуть.
Наверное, поэтому Рей и выбрал свой способ приучить нас питаться живыми.
Знай я точно, чем меня угощают, сомневаюсь, что с таким упоением уплетал бы предложенную мне еду. Но скажу, положа руку на сердце: о содержимом я догадывался с самой первой банки. Просто не хотел принимать в расчет такую возможность. Вот бы и дальше пребывать в блаженном неведении. Хотя сложно оставить без внимания то, чем питаешься, когда у твоей неживой подружки вновь забилось сердце.
Поэтому я здесь.
Уповаю на то, что происходящие с нами метаморфозы творятся благодаря божественному чуду, деснице Божией, а не целебным свойствам друзей и соседей. В первом случае я тешусь надеждой найти в себе силы и справиться с неуемным желанием есть человечину. В последнем — рассчитываю найти добрый молоток для отбивных.
Живых в церкви с полдюжины. За несколько рядов передо мной молится женщина, в притворе у меня за спиной парочка обсуждает предстоящее венчание, четвертый — мужчина — присел слева, у одной из передних скамей. Еще одна женщина, чем-то очень расстроенная, разговаривает со священником. Священник — шестой.
Последние тридцать минут я стараюсь не обращать на них внимания. Сижу, словно тут никого нет, опустил голову и притворяюсь молящимся, а сам меж тем жду знака, за которым сюда пришел. Однако время от времени меня обдает их запахами, и я ловлю себя на мысли о том, какие они на вкус.
Надо было поесть перед выходом из дома.
К аппетиту — вот к чему сложнее всего привыкнуть. До того как я стал питаться человечиной, я ел больше по привычке, а вовсе не из-за чувства голода. Хотелось чего-нибудь, что хоть немного отличалось бы на вкус от пропаренного риса, хлеба и пасты. А теперь все чаще и чаще я жажду риса с жарким из человечины, бутерброда с сыром и человечиной и спагетти с соусом из человечины.
Никогда не думал, что дойду до такого. Я не просил этого. Не просил, чтобы меня воскресили. Не просил консервов из человечьего мяса. Однако повернуть вспять теперь сложно. Внутри меня что-то изменилось. Что-то выходящее за границы физиологии. Находящееся на уровне инстинктов. Я ощущаю, как новое чувство растет, пытается полностью завладеть мной. И я поддаюсь ему, забывая обо всем.
Однако какая-то часть моего существа все же восстает, жаждет найти причину верить, что есть другой путь. Что я могу существовать среди живых, не думая о том, какие сочные они на вкус. Но эта часть становится все меньше и тише.
Итак, сидя в церкви с закрытыми глазами и склоненной головой, я замечаю, что, несмотря на весь религиозный скептицизм, несмотря на то, что я лишь прикинулся верующим, я молюсь. Надеюсь, мне будет дан знак, сигнал, что все перемены во мне — заживление ран, возвращение к жизни — происходят благодаря вмешательству божьему. Так я хотя бы буду считать страсть к живым вредной привычкой, собственным выбором, чем-то, от чего нужно отказаться. В противном случае придется признать: поедание человечины необходимо мне для выживания.
Голоса парочки, обсуждающей предстоящую свадьбу у меня за спиной, неожиданно стихают. Я открываю глаза. Женщины и священника, что стояли рядом с алтарем, уже нет. Как и человека, который был слева у передних рядов. Единственная из живых — женщина, что сидит на несколько рядов впереди меня, склонив голову. Ее усердие в молитвах достойно похвалы. Но тут в тишине церкви раздается храп, и до меня доходит — она тоже притворяется, совсем как я.
Я по-прежнему жду знак, когда с улицы доносится шум. Непонятно, что происходит, но сирен не слышно, поэтому я решил, что со мной это не связано. Затем через заднюю дверь входит священник в сопровождении двух офицеров службы отлова бродячих животных.
— Это он. — Священник указывает на меня. — Уму непостижимое кощунство!
Вот тебе и божье вмешательство.
Глава 36
— Энди, поднимись на минутку, милый!
Проснувшись сегодня утром, я обнаружил, что на щеке дюйма на два распустился шов. Нитку я срезал ножницами, а сейчас накладываю грим: хочу сделать вид, что скрываю швы, хотя на самом деле приходится скрывать, что выздоравливаю.