Вот еще одна причина обходиться пивом. По цене вино почти не уступает недвижимости.
— Если сюда прибавить оплату услуг твоего психотерапевта, те деньги, что мы вынуждены были отдавать каждый раз, забирая тебя из приюта для животных, да ущерб за мамину коллекцию фарфора, — сумма составит почти десять тысяч.
Сижу и смотрю на отца, слушаю Фрэнка Синатру и скрип мочалки о стакан, который по-прежнему намывает мама.
Меня начинает пробивать пот.
Больницы платят хорошие деньги за взятые с трупов биоткани. За квадратный фут кожи можно выручить тысячу. Роговицы идут по две тысячи за штуку, бедренные кости по три тысячи восемьсот каждая, а связки надколенника от одной тысячи восьмисот долларов до трех тысяч. Сердечные клапаны стоят от пяти до семи тысяч.
Правда, больницы платят не просто за ткани, а за их изъятие в готовом к использованию виде после целого ряда проверок на качество. Стоимость образцов для исследований, как правило, ниже, но и в этом случае отец вполне может возместить все десять тысяч, продав меня в исследовательский центр.
А я-то огорчался, когда в наказание меня грозили отправить в летний лагерь.
Стираю с доски предыдущий вопрос и пишу другой: «Что собираешься делать?»
— Ты знаешь, чего бы мне хотелось. — Он разглядывает меня с выражением недовольства и отвращения на лице. — Но матери невыносима мысль о том, чтобы распродать тебя по кускам.
Я смотрю на маму. Она не хочет поддержать меня даже взглядом.
— Больше на наше гостеприимство не рассчитывай, Эндрю, — говорит отец, и по едва заметной ухмылке на его лице я понимаю: ему хотелось объявить мне это с того самого дня, когда я вернулся. — Мертвецам не место среди живых. Их пристанище в земле.
«Я не мертвец. Я восставший из мертвых».
— Завтра мы с мамой на несколько дней уезжаем в Палм-Спрингс, — продолжает он, собирая бумаги и вставая. — Когда вернемся, устроим тебя в зверинец в Сан-Франциско, там отработаешь свой долг.
Зверинец для зомби еще хуже, чем исследовательский центр, где тебя разберут на части с какой-никакой, но мало-мальски благородной целью. В зверинце у тебя не останется совсем никакого достоинства. Сидишь на всеобщем обозрении, любой может оскорбить тебя, а ты тем временем потихоньку гниешь. В конце концов, от тебя останется лишь кучка тканей да костей. По слухам, в некоторых зверинцах дошли до того, что живым раздают по кусочку законсервированных зомби — в качестве сувениров.
Бросив маркерную доску на столе, тащусь к погребу. На выходе уже стоит отец — пропускает меня, придерживая дверь. Всматриваюсь в его глаза и почти улавливаю свое отражение, а затем из меня вырываются слова — те, что я мечтал бросить ему в лицо все последние месяцы:
— Хрен тебе, папа!
На кухне вдребезги разбивается стакан.
У отца отвисает челюсть, надменную ухмылку на лице сменяет нерешительность. Возможно, зря я дал ему понять, что могу разговаривать. Не знаю. Но до чего же приятно видеть, как его самодовольную физиономию перекосило от страха.
Оборачиваюсь назад: мама стоит с губкой в руках, под ногами осколки стекла. Я начинаю спускаться. Едва мои ноги касаются второй ступеньки, как дверь со стуком захлопывают и запирают на замок. Из-за двери доносятся мамины рыдания.
В винном погребе я усаживаюсь на матрац и гадаю, что же теперь со мной станет. Я только что вновь ощутил себя живым, во мне появилось чувство причастности, самоуважения… и все это у меня собираются отнять. Новых друзей, новую жизнь, Риту. Все.
Не успеваю я ничего понять, как со мной происходит нечто, на что я уже и не рассчитывал.
В слезных протоках образуются слезы и льются из глаз, текут по загримированным щекам и заживающим шрамам. Сперва я смеюсь тому, что снова плачу, затем вспоминаю, почему несчастлив, и плачу еще сильнее.
Я выжил. Я выжил. Я выжил.
Знаю, нельзя просто злиться или жалеть себя. Нужно попробовать найти способ избежать отправки в зверинец. Но вместо этого я открываю бутылку «Кистлер Пино Нуар» 2002 года с побережья Сонома и пью.
Глава 37
Начало декабря, чуть за полночь. Я стою посреди кухни — под ногами месиво из размороженной еды, — слушаю рождественские мелодии. Желудок пуст, а холодильник забит родителями.
Мгновение отнюдь не из тех, что хочется остановить.
Из проигрывателя компакт-дисков доносится песня «Белое рождество» в исполнении Фрэнка Синатры.