В камере кроме одноярусной нары была бетонная тумба, в которую намертво был вмонтирован унитаз и обычная железная раковина.
Время как назло тянулось медленно, что ожидать дальше я не знал. Поэтому мне приходилось прислушиваться к каждому шороху. За окном бегала огромная собака. Глядя на неё снизу вверх, казалось, что это слон в прямом смысле слова. Сам по себе третий пост был наполовину подвалом, и поэтому окно находилось прямо на земле, если смотреть на него снаружи.
Вскоре привели парня, которого час назад забрали, но в этот раз в исходной всему посту пришлось стоять очень долго, так как не давали и не хотели давать расход сознательно.
Видимо, на этом парне был какой-то косяк, а страдают на "Дельфине" за это все без исключения и не важно, какое на нём нарушение. Это позже я краем уха услышал, что он, якобы, держал голодовку, точнее пытался держать и требовал прокурора по надзору. А подобные вещи, как правило, на "Дельфине" строго караются самим же прокурором. Он может спокойно позволить себе зайти в камеру с дубинкой в руках, чтоб раз и навсегда разрешить этот вопрос и отныне уже усмирённый никогда не станет добиваться попасть к нему на приём, поскольку здоровье, хоть и в тюрьме, дороже всего.
Просто этот сиделец был новенький, не так давно прибывший на "Дельфин" и об этом ничего не знал.
Согреться было невозможно, батарея - это одно название, да ещё обида в душе на всё, что окружало. Даже представить трудно, какое было моё состояние в эти первые часы пребывания на "Дельфине". И правильно говорил оренбургский кореш: - Готовься братан, толи ещё будет!
В далёком детстве, когда я жил с беспризорниками, местный мужик-вор часто навещал меня и давал уроки жизни, заменяя мне отца, поддерживал штаны. Многие его слова по сей день приходится вспоминать, хотя с годами сама жизнь во многом меняется, я уж не говорю о людях, которые поневоле вынуждены под неё подстраиваться. Поэтому изменения ощутимы и дают о себе знать, особенно в лагерях и тюрьмах.
Он говорил: "Не тот пропал, кто в беду попал, а тот пропал, кто духом упал".
Понятно, что только единство в рядах зеков способно победить любую систему. А в одиночку начинать борьбу сегодня, не то чтоб невозможно, а даже обсуждать несерьёзно, так как даже близкие порой друзья подставят тебя так, что век не отмоешься.
Но какое, скажите, единство может быть в "Дельфине", если даже не знаешь, кто сидит у тебя за стеной. А с другой стороны, если играть по правилам ментов, то проигрываешь сам себе и остаёшься никем и звать тебя никак.
Рано или поздно маска спадает и тогда человек узнаёт, кто есть кто на самом деле. А чему быть, того, действительно, не миновать.
Вскоре на пост принесли ужин. Запах селёдки, на которую было страшно смотреть, не говоря уже её есть, был не выносим. К селёдке дали какую-то бурду, чему название даже по "фене" не придумать. Такие блюда как хряпа, жуй-плюй, опарыши и подобное из списка "кремлёвской диеты" даже не сравнить.
Одним словом, вода водой.
Когда открылась кормушка, я, чтоб не искушать судьбу, как положено встал в исходную, ожидая команд.
- Принимай пищу! - сказал, заглядывая в кормушку, инспектор, на что я обязан был ответить: - Есть, гражданин начальник! - и уже после приёма добавить: - Дежурный по камере пищу получил. Спасибо, гражданин начальник!
Согласен, что бред из набора слов, но ничего не поделаешь, раз уж такие правила.
Всю пищу, точнее ужин, можно было смело отправлять в унитаз, оставив лишь хлеб.
Главная "фишка" при приёме пищи - это лопата метра полтора в длину, на которой осуждённым подают корм, как животным в зоопарке. Картина, опять же, маслом, если весь процесс приёма видеть со стороны.
Не успел я сполоснуть тарелку, как кормушка открылась вновь, а значит требовалось занять исходную. И уже после сдачи посуды, сказать: - Дежурный по камере посуду сдал, спасибо, гражданин начальник!
Я пытался понять, почему дежурный, ведь по сути в камере кроме меня ни кого не было. Но, увы, такой у них в карантине обычай.
Общая команда "расход" была дана лишь после того, как все на галёре камеры были накормлены и посуду вернули баландёру.
Мне, как вновь прибывшему, инспектор сказал, чтоб в камере ничего не оставалось и вся пища должна быть уничтожена, то есть, необходимо съедать, в том числе и хлеб, такой порядок, поэтому крошки и подобного в камере не найдёшь. И чтоб убить всухомятку хлеб, мне пришлось приложить немало усилий, поскольку выбросить его в унитаз было не в моих понятиях.