Премьера прошла ровно, как сказал скупой на похвалы Сергей, нормально сделала всё, и начал репетировать с ней «Спящую красавицу».
После этого некоторые артисты балета стали заискивать перед Яной и даже набиваться в друзья. Поначалу это льстило, но разобравшись в истинной природе напускного радушия, девушка научилась избегать доверительных разговоров. Близко общалась лишь с бывшей однокурсницей Викулей (той самой соседкой по комнате), приносившей на хвосте все театральные новости. Подруга изредка ночевала у Яны, если грызлась со своим бизнесменом и хотела его уязвить, назло не отвечая на беспрестанные звонки телефона.
– Пусть подёргается, мужикам это полезно, – объясняла своё поведение подруга. Полезно или нет, Яна не знала, но после каждой ссоры на проходной театра Вику дожидался роскошный букет. Не в пример едва не молившейся на Сергея Яне, в отношениях с противоположным полом Вика всегда была твёрдой, как скала. На коллег, усыпанная рыжими отметинами солнца девушка, ростом с кнопку (как её и звали в театре), производила впечатление безобидной хохотушки. Мало кто догадывался, что за этой забавной ширмой скрывается расчётливый ум, благодаря которому она сумела дотанцеваться до повелительницы вилисс Мирты. Той самой, что во втором акте спектакля приказывала привидению Жизели убить явившегося к ней на могилу ночью Альбера. Вчера у Вики была премьера, любимый толстосум презентовал ей квартиру в центре города и путёвку на Багамы.
Жизнь Яны состояла из разговоров в дымном кабинете (теперь всё чаще о работе), репетиций, спектаклей и постели. Недавно Сергей ездил в Германию, ставить «Кармен» с Франкфуртским балетом. Вернувшись, неожиданно перенёс вещи к Яне. Всех пожитков – две сумки и чемодан. Она обрадовалась – наконец-то! Баловала Серёженьку борщами и блинчиками, стирала репетиционные трико, наглаживала рубашки и брюки.
Вчера на общем собрании театра директор представил труппе нового главного балетмейстера.
– А как же Сергей Иванович? – не усидела на месте Яна.
– Сергей Иванович уволился. У него долгосрочный контракт с Франкфуртским балетом, – строго глянув на выскочку, пояснил директор. Выдержал паузу и привычным жестом поправил очки, вечно сползавшие на кончик безвольного носа. Этот маленький человек, всегда прилизанный и упакованный в идеально скроенный костюм с галстуком-бабочкой на тщедушной шее, держал в ежовых рукавицах все цеха и службы театра, и обладал той же шелестящей манерой говорить, заставлявшей вслушиваться в каждое слово, что и скалоподобный, расхристанный Сергей.
– То есть как, уволился… – не веря своим ушам, пролепетала Яна.
Немая сцена – к молоденькой солистке прикованы все взгляды. Тем временем её глаза безуспешно искали в зале Сергея. За завтраком он сказал, что будет на собрании... Дыханье сбилось, сердце заколотилось в висках. Уволился. Значит, комнату в общежитии сдал театру и перебрался к ней до отъезда? Боже, какой кошмар!
Яна сумела кивнуть и стала поспешно выбираться из середины ряда, цепляясь за подлокотники и отдавливая балету ноги. Повторяла:
– Простите… простите… простите…
Опрометью пронеслась через парадное фойе, сквозь длинный пустой коридор к тесной гримёрной, закрылась там изнутри и только потом дала волю слезам. Вздрогнула – в дверь постучали. Яна бросилась к умывальнику, процедив сквозь сжатые зубы:
– Сейчас, сейчас…
Холодная вода освежила лицо, но куда спрячешь глаза? Яна схватила пуховку, припудрилась, подрумянила щёки. Долго возилась с замком. Открыв, увидела Сергея:
– Я принёс ключи, – пробормотал он, внимательно разглядывая порог. – Завтра улетаю.
Яна взяла протянутую связку и, отшатнувшись от Сергея, точно он был привидением, с силой захлопнула дверь. Услышала удаляющиеся шаги:
– Тук-тук, тук-тук, тук-тук-тук, – вторило им разбитое сердечко.
Ключи выскользнули из рук, звякнули об пол и затихли, напомнив раздавленное насекомое. Не в силах смотреть на безжизненные «лапки» – отмычки к её душе – Яна подняла связку за кольцо и бросила на трельяж. Тяжело опустилась на стул, уставилась в зеркало. Бледное скуластое лицо с глазами навыкат, носом-пуговкой и тонкими губами. Кому такая нужна?
В дверь вновь поскреблись. «Вернулся»? – встрепенулось сердце. Конечно, не мог он уйти, не объяснившись.
Яна рванулась к выходу.
– Как ты? – переступив порог, тихо поинтересовалась Сонечка.
Софья Михайловна – педагог-репетитор. Безжалостная и крикливая в классе, за его пределами она превращалась в человека добрейшей души. С ней можно было говорить о чём угодно, не опасаясь, что сказанное достигнет чужих ушей. В своё время, выбившись в солистки из кордебалета, Соня хорошо знала цену словам. Как рассказывала Вика, в тридцать лет на пике карьеры она получила инсульт и год лежала парализованная, узнав, что её муж завёл в театре тайную связь. До этого парень из балета часто бывал у них дома в качестве друга семьи, а после перевоплотился в верную сиделку для обездвиженной правдой балерины. Они терпеливо выхаживали Соню, на последние деньги приглашали докторов и массажистов. Она не сдалась. Восстановилась, танцевала ещё десять лет, только потом ушла на тренерскую работу. Своеобразное трио: она, муж и любовник существует и до сих пор. Ни о чём не догадывается лишь юная дочь Нина, подрабатывающая в пошивочном цеху театра. Дядя Дима – её крёстный отец. Несмотря на то, что историю «любви и преданности» (может и зря нагорожено здесь кавычек) знала последняя билетёрша, Соню в театре любили и уважали. Её вертлявого мужа, ныне помрежа сцены, с годами обрюзгшего и обзавёвшегося вместительным брюшком (лишь лёгкая походка по первой позиции выдавала бывшего танцора), напротив, недолюбливали за длинный язык. Кеша умел сводить стены с потолками. Третьего дня, мерзко усмехнувшись, он бросил Яне как бы невзначай: