– Скоро Бориска грядёт. Посмотрим, как ты попляшешь.
Значение едких слов разъяснилось. Нового главного балетмейстера звали Борисом Петровичем. Носителем царского имени оказался плешивый рыжебородый типчик. Однажды Яна видела его в каморке у Сергея, но войти не посмела. Мужчины увлечённо беседовали, им явно было не до неё.
– Ты танцевать сегодня сможешь, или второй состав назначать? – осторожно, будто стесняясь, поинтересовалась иссушенная временем Соня.
Яна замерла, прислушиваясь к загомонившему на разные голоса коридору и тщетно стараясь уловить в этом нестройном хоре один единственный, тот, которого (она знала это сердцем) уже не услышит. Собравшись с мыслями, отрезала:
– Смогу.
– Вот и отлично, девочка моя, если сможешь. Вот и хорошо, – Соня повернула ручку замка и, порывшись в необъятной сумке, достала пачку сигарет, чекушку коньяка, одноразовые стаканчики и завёрнутые в тонкую бумагу горячие бутерброды из театрального кафе. Сдвинув косметику к зеркалу, она разложила закуску на гримировочном столике, затем открыла окно, плотно занавесила шторы и добавила, оглянувшись на сбитую с толку Яну. – До спектакля ещё шесть часов. Надо расслабиться, не то будешь потом, как я. – Измождённое давней мукой лицо тронула мягкая улыбка. – Так что давай, не куксись. За тебя.
Яна проглотила обжигающую жидкость, закашлялась. Сонечка подала ей воды и, усадив на стул, сама села рядом, закурила:
– Не предлагаю, – махнула задымившей сигаретой. – Яд. Тебе ещё долгонько ножками махать. Вот ещё что, судить-рядить, думать там всякое, сейчас не смей. Оставь всю гадость сцене. Она лечит.
– За что он так со мной? – смяла в руке опустевший стаканчик Яна. – Слова не сказал... Я же его… Они же все… – она уткнулась в прикрытые лёгкой узорчатой тканью острые Сонечкины колени. Выплакавшись, резко подняла лицо, спросила:
– Как мне теперь жить?
– Ничего, детонька, не ты первая. Жить будешь и танцевать тоже, чай не калека, – спокойно проговорила Соня. Взяла новую сигарету из пачки, чиркнула спичкой, пыхнула ароматным дымком. – Теперь от тебя зависит. Будешь прятаться – заклюют, а научишься завистникам в глаза смотреть – зауважают. А Серёга… знаю я его, двадцать лет бок о бок трёмся. Работа – главная страсть, а женщины так, для подпитки. Он и от Машки в один день ушёл, не предупреждая. – Соня забрала у Яны мятый стаканчик, плеснула ещё по глотку и спрятала коньяк в сумку. – Давай, за Жизель, чтоб без сучка и задоринки.
***
Машину внезапно накрыла тёмная тень. Яна и думать забыла, что за рулём. Вздрогнула, разглядев у дороги проржавевший нефтеналивной танкер, над ватерлинией которого белело криво написанное от руки слово «Desperatio». Кому пришло в голову баловаться латынью, забравшись на такую высоту? Что это – памятник, или фата-моргана? Оставив корабль позади, девушка обомлела – повсюду, сколько хватало глаз, виднелись застрявшие в песке суда, баржи, маневровые катера. Машина сунула нос на встречную полосу – серебристый седан, замешкавшись, продолжил движение меж мрачных застылых громадин. Из динамика грянул гром – Яна потёрла глаза – картинка за окном не изменилась.
Господи, куда она заехала? Нечто похожее недавно видела по телевизору в фильме про Аральское море. Оно где-то в Узбекистане или Казахстане находится. Яна хоть и не сильна была в географии, понимала, за одну ночь добраться до Арала на машине уж точно никак не могла. И трасса пустая – ни души. Температура за бортом, если верить показаниям термометра, светившегося красным на панели управления, плюс сорок по Цельсию. Сбросив скорость, Яна запустила на мобильном телефоне приложение-навигатор. Услужливо показав заставку, он предупредил, что ищет спутники и завис. Интернета нет, сети тоже – девушка разглядела, наконец, беспомощно мигавшие значки. Неприятный холодок поднялся по позвоночнику, щипнул сердце, подкатил к горлу. Да ну, отмахнулась от подступавшего ужаса Яна. Обычная дорога. Надо ехать и всё. Может указатель какой-нибудь попадётся, или городок – она их проехала уйму. Кто виноват, что она всю ночь и полдня мчалась, не разбирая дороги.