Сергей поджидал её возвращения из театра, скрываясь от мелкого промозглого дождя под козырьком подъезда. Шагнул навстречу, стоило Яне приблизиться.
– Ты сегодня отлично танцевала, великолепно просто. Не ожидал, что так можешь, а то предложил бы во Франкфурт в качестве примы. – Обидные слова ненадолго зависли в сыром воздухе.
Яна невольно сделала запрещающий жест из первого акта Жизели. Тёмные декорации, подсинённые близостью склонённого над притихшим двором одинокого неонового фонаря, отчего-то были из второго, посмертного отделения спектакля, с той только разницей, что Волшебное озеро не было нарисовано на заднике сцены, а сыпалось с небес унылой водяной крупой. Услышав голос, которого ждала весь этот дикий, сумбурный день, Яна почувствовала сильную усталость и больше ничего. Растерянно переступила с ноги на ногу, сжала и разжала кулачки, не зная куда девать руки. Кутаясь в стылую от долгого ожидания спортивную ветровку, перед ней стоял чужой человек с кусочком мрака вместо лица, отчего-то нарядившийся Сергеем. Тот льстить и выкручиваться не умел.
– Тут такое дело, – шмыгнув носом вовсе не по-сергеевски, вновь заговорил чужак. – Я у тебя свой ежедневник забыл, там все намётки постановок. Ну ты знаешь…
Что у него с голосом? Раньше он ласкал ухо тихой задумчивой мелодией, а теперь скрипит, что несмазанная телега. Нащупав в кармане плаща, Яна протянула пришельцу ключи от квартиры. Рванулась назад, к машине. Кажется, он что-то кричал ей вслед...
Закрывшись в домике на колёсах, девушка выехала со двора и понеслась по ночному проспекту, мигавшему желтыми глазницами светофоров. Стоило представить, как этот другой Сергей в поисках злополучного блокнота будет обшаривать полки и тумбочки, бормоча оправдания и оставляя на ней тёмные мазки взглядов до тех самых пор, пока не вымарает Яну из своей новой жизни.
Хватит! Сейчас надо выбираться из Аральской пустыни. Яна устремилась по отделённой непрерывной белой линией, блестевшей на солнце серебром полосе дороги. Трасса оставалась голой – будто ветер сдул все указатели и знаки, раньше мозолившие глаза. Яна уже подумывала вернуться, но страх не найти в другой стороне прежних ярких картинок гнал её вперёд.
Публика бесновалась, вызывая взмыленных солистов на поклон снова и снова. Яне пришлось пробираться к выходу со сцены сквозь толщу потных тел. Все что-то говорили, подбадривали, заискивающе улыбались. Даже воцарившийся над балетом Борис надтреснутым тенорком своё почтение выразил. Рассеянно кивнув новому начальству, Яна сбежала с лестницы, отделявшей сцену от рабочих помещений театра, и направилась к себе, на ходу расстёгивая на спинке пачки бесчисленные крючки, выдёргивая из волос заколки и шпильки, срывая наклеенные ресницы. Будто старалась поскорее избавиться от мёртвой Жизели. Умывшись и завернувшись в махровый халат, она долго сидела перед зеркалом, вытянув под столик натруженные ноги с искривленными пальцами, перевитыми пропитавшимся сукровицей пластырем. Его требовалось сменить, но Яна не могла пошевелиться.
Дверь часто хлопала крылом. Заходила Сонечка, на миг прижавшая её к сердцу, угловатая костюмерша Ира, спешившая собрать костюмы, Мишка Рукастый с упакованным в футляр тромбоном и поздравлениями. Вихрем внеслась Вика в облике Мирты, скороговоркой пригласила в малый репетиционный зал, где ждал заваленный деликатесами премьерный стол. Яна обещала прийти, но не двинулась с места. Ждала, когда за дверью её мирка закончится людская возня. Театр уймётся и перестанет нести околесицу на разные голоса, вздыхать и сетовать на нечто, недоступное пониманию присутствующих здесь людей. Великолепному зданию со стройными колоннами на фасаде больше двухсот лет. Театр знает, что населяющие его исполнители всевозможных ролей один за другим уйдут в небытие и давно не принимает всерьёз их сиюминутные трагедии и радости, свободно утекающие сквозь пальцы времени. Как вода смывает пот и грим, унося в океан любые личины.