– Юбку подхвати, а то опоздаем.
Гонка продолжалась до тех самых пор, пока они не оказались перед разрисованной золотыми лирами высокой двухстворчатой дверью, рядом с которой лежал плоский ящик с дроблёной канифолью. Ей натирают пуанты, чтобы не скользили. Потоптавшись в ящике, Мирта начала разминаться. Жизель последовала её примеру. Поднявшись на пальцы Яна почувствовала, что стелька на левой опорной ноге сломалась – пируэты не покрутишь, особенно если подряд, можно завалиться. Хорошо хоть не Чёрный лебедь, тридцать два фуэте вращать не надо. Яна вышла в арабеск и замерла, проверяя устойчивость. На первую сцену хватит, потом переобует новую пару, их ещё две за кулисами припасено. Господи, какие ещё кулисы?
– Готова? – не дала времени на раздумья Мирта. – Сейчас адажио с Альбером из второго акта.
Отворив дверь ключом, она толкнула Жизель в голубоватую темноту сцены. Луч прожектора ударил в лицо. Яна вышла на середину и стала в исходную позицию, скрестив на груди тонкие руки. Повинуясь звукам скрипки, точёная ножка легко поднялась в воздух, затем медленно, будто во сне, перешла в высокий арабеск. Завершив поворот, Яна почувствовала присутствие партнёра. Нет, это был не Глеб – некто иной, сильный. Боже, как с ним легко! Каждый шаг – в невесомость волшебной музыки, каждая поддержка – в невообразимую высь из которой не хочется возвращаться. Будто она и правда стала призраком Жизели и могла свободно парить меж спутанных рукавов галактики, отталкиваясь от звёзд для следующего прыжка и вплетая в узоры созвездий тонкое кружево танца. Не успела насладиться полётом – музыка оборвалась. Яна совершенно земная и во плоти осталась одна в холодной синей пустоте.
– Благодарю тебя, о великолепная Жизель! – мягкий, вкрадчивый голос слышался будто бы отовсюду. – Проси, чего желаешь.
– Хочу вернуться туда, – Яна указала на тонкий шлейф Млечного пути.
– В одну реку нельзя войти дважды, но теперь ты знаешь, к чему стремиться. Дело не в этом. Хочешь его наказать?
– Наказать? – ощущая во рту горьковатый вкус непривычного слова, Яна почувствовала, что стоит на твёрдом полу.
– Ну да, наказать, – согласились с ней. – Ведь он тебя предал. Можно устроить аварию, оставив его калекой до конца дней, или внезапную болезнь. Сердечный приступ, к примеру, инфаркт. Никто не удивится, работа нервная, кроме того, он слишком много курит…
– Нет, что вы – не надо! – прервала поток измышлений Яна.
– Тогда можно отмстить искусней. Выгонят из Франкфурта взашей, обнаружив пакетик с кокаином в его сумке. А? Как тебе? Депортируют с чёрным билетом. Ещё неустойку за невыполнение условий контракта понадобится платить, а место в театре занято. Ваш директор предателей не любит, так что, конечно, возьмёт его обратно… сторожем на проходную. Ты будешь проходить мимо каждый день.
Яна представила себе картинку и резко мотнула головой.
– Ладно, вижу, ты всё ещё его любишь. Тогда можно устроить тебя во Франкфуртский балет, и всё вернётся.
– Нет, не вернётся, – Яна опустилась на пол, расправила складки на пачке, вдохнула расплавленный в воздухе лёд. – Как было, уже не будет, а как может быть… Я этого не хочу.
– Отчего же? – заискивающе поинтересовались сверху.
– Сергей меня не любит.
– Ты знала это и раньше.
– Тогда я могла себя обманывать – теперь не смогу.
– А хочешь, он влюбится в тебя без памяти?
Яна задумалась, принявшись чертить на полу кружки и крестики. Долго чертила:
– Нет, он так не умеет. Это будет морок, а не любовь. Я буду знать и не смогу.
– Тогда, чего тебе надо? Быть может, всемирной славы? Уверяю, ты этого достойна. Только пожелай, и каждый спектакль будет как наше адажио? Никакого напряжения, боли и страха. Тебе ведь понравилось, правда?
Издевательские нотки в мелодичном голосе заставили девушку вздрогнуть:
– Я так не умею, – пожала плечами Яна, закашлялась, чтобы не простудиться, набросила на озябшие плечи верхние слои пачки.
– Я сделаю так, что сможешь. Что тебе все эти театральные черви, их бесконечные дрязги и сплетни. Ты сможешь творить по-настоящему, одна в своей вышине. Я сделаю тебя этуалью в «Ля-скала», примой в «Большом». Тебя будут показывать по телевизору, осыпать цветами бесчисленные поклонники. Хочешь?
Яна написала на полу: показывать, осыпать цветами, поклонники. Стёрла, написала ещё раз, снова стёрла, потом подумала и написала: Сонечка, театр, моя сцена, сама. Я сама.
Яна поднялась на окоченевшие ноги:
– Я очень замёрзла, – робко пожаловалась она.
– Согреешься, раз так! – озлобился голос.