Он стукнул по койке, где я лежал, согнувшись и весь в поту.
– Поднимайся, – сказал он.
Я с непониманием посмотрел на него и сказал:
– Что?
– Двигайся давай, немедленно!
Я наполовину привстал, все еще изображая непонимание. Школьная медсестра вошла в дверь и спросила, в чем дело. Замдиректора сказал ей, что я притворяюсь.
– Я не притворяюсь, – возразил я горячо.
– У него правда болит живот, – сказала она.
– Он симулирует, – сказал замдиректора и объяснил, что это не что иное, как стратегия, чтобы избежать наказания за ту пакость, которую я совершил. Медсестра повернула ко мне недоуменное выражение лица. Ее взгляд был теплый и спокойный, я не мог позволить, чтобы она думала обо мне как о человеке, который пользуется добротой других людей или пишет мерзости на стенах уборной. И в тот момент я таковым не был.
Я начал что-то говорить по этому поводу, но у замдиректора не было комментариев.
Я не мог позволить, чтобы она думала обо мне как о человеке, который пользуется добротой других людей или пишет мерзости на стенах уборной.
– Пошли, – сказал он. Он схватил меня за ухо и наклонил к ноге. – Я здесь не для того, чтобы препираться с тобой.
Медсестра уставилась на него.
– Нет, подождите минуточку, – сказала она.
Он вытолкал меня в коридор и стал толкать дальше, к своему кабинету, резко дергая мое ухо так, что я должен был идти боком и держать лицо по направлению к потолку, все время спотыкаясь и глупо размахивая руками.
– Я собираюсь вызвать его мать, – сказала медсестра, – прямо сейчас!
– Я уже вызвал, – сказал замдиректора.
К тому времени, как пришла мать, я провел почти час с замдиректора и полностью убедил себя в собственной невинности. Чем больше я на этом настаивал, тем злее он становился и, чем злее он становился, тем невозможнее было поверить, что я сделал хоть что-то, чтобы заслужить такой гнев. Он был очень близок к тому, я знал это, чтобы ударить меня. Это вызывало во мне чувство презрения к нему, которое он вполне мог видеть, что, в свою очередь, приближало его к совершению насилия, а во мне разжигало еще больше чувство невиновности и простодушия.
И по мере того, как росла его ярость, росло и мое презрение, потому что я понимал, что вовсе не самообладание удерживало его от желания ударить меня, а разного рода ограничения, касающиеся школы.
Но он все еще пугал меня. Это было похоже на ситуацию, когда на тебя нападает собака, находящаяся на привязи.
Так обстояли дела, когда вошла мать. Она прежде поговорила со школьной медсестрой и немедленно спросила замдиректора, что он, черт возьми, себе позволяет, таская меня повсюду за уши. Он ответил, что «это не относится к делу, миссис Вулф, давайте не будем баламутить воду», но она сказала: нет, по ее мнению, это очень даже относится к делу. Она сидела к нему лицом, напротив, за столом. Прямая, бледная и недружелюбная.
А дело, говорил он ей, было в том, что я надругался над школьным имуществом и законом. Не говоря уже о пристойности.
Моя мать посмотрела на меня. Я видел, как она устала, и к тому же она, должно быть, видела, что мне действительно было больно. Я потряс головой.
– Вы ошибаетесь, – сказала она ему.
Он засмеялся неприятно. Затем он предъявил свой аргумент, который состоял в свидетельствах двух мальчиков, которые были в уборной в то время, когда упомянутые ругательства были нацарапаны на стене.
– Какие ругательства? – спросила моя мать.
Он замешкался. Затем, сдержанно сказал:
– Пошел ты.
– Это одно ругательство, – сказала моя мать.
Он поразмышлял над этим. Сказал, что, взяв во внимание контекст, он имеет в виду, что ругательство состоит из двух слов.
Я сказал, что не делал этого.
– Если он говорит, что не делал, значит, он не делал, – ответила моя мать. – Он не лжет.
– Что ж, я тоже!
Замдиректора вскочил на ноги. Открыл дверь и подозвал тех двух дружков, которые ждали в смежном кабинете.
Они вошли вместе и после пристыженных и виноватых взглядов в мою сторону последовательно пробубнили свой унылый рассказ, глядя в пол, пока я смотрел на них уничтожающе.
Когда они закончили, замдиректора освободил их и выпроводил из кабинета. Теперь он контролировал ситуацию, ему удалось взять верх.