По дороге из Солт-Лейк в Портленд в автобусе с ней все разговаривали и смеялись, и до какой-то степени это было похоже на вечеринку. Одна пассажирка, женщина, у которой был магазинчик в Портленде, даже предложила ей работу и комнату в своем доме, пока мы не найдем себе жилье, предложение, которое моя мать отклонила, потому что у нее было хорошее предчувствие на счет Сиэтла.
Теперь я видел ее только в те дни, когда Дуайт соглашался взять меня с собой в город. У него всегда находились причины, чтобы этого не делать – разноска газет, уроки или еще что-нибудь, что я сделал не так на неделе. Но он был вынужден брать меня иногда и в этом случае никогда не спускал с меня глаз. Он прилеплялся ко мне и был довольно весел. Улыбался, клал руку мне на плечо и часто вспоминал какие-нибудь забавные случаи, которые у нас были. А я подыгрывал ему.
Наблюдая за собой с отвращением, в ужасе от собственной фальши, не имея сил прекратить это, я глупо улыбался в ответ и смеялся, когда смеялся он, и подтверждал его лживые слова, что мы приятели и что нам хорошо вместе. Дуайт делал это всякий раз, когда было нужно ему, и я никогда его не разочаровывал. К тому времени, как наши визиты заканчивались и моя мать наконец могла мгновение побыть со мной наедине, я был уже в такой трясине притворства, что не видел никакого выхода из ситуации.
– Ну, как дела? – обычно спрашивала она.
И я обычно отвечал:
– Хорошо.
– Правда?
– Правда.
Мы медленно подходили к машине, Дуайт смотрел, как мы приближаемся.
– Если есть что-то, что я должна знать, ты мне расскажешь, да?
– Да, мам.
– Обещай.
И я всегда обещал. И потом садился в машину с Дуайтом, и он отвозил меня обратно в горы, куря по дороге, размышляя, поглядывая на меня, чтобы посмотреть, не уловил ли он на моем лице какого-нибудь выражения, которое бы выдало меня и объяснило, почему моя мать продолжала откладывать принятие решения. Когда мы достигали местечка Марблмаунт, он обыкновенно останавливался в забегаловке и пил часа два, затем брал меня прогуляться по реке, чтобы рассказать о том, что со мной не так.
Дуайт мог говорить о моих недостатках очень долго. Но в какой-то момент его слова перестали меня ранить.
Он мог говорить о моих недостатках очень долго. Но в какой-то момент его слова перестали меня ранить. Для меня это было как плохая погода: ни дождь, ни снег, а просто пасмурно и сыро.
Я ходил по своему маршруту как замороженный, сумка с газетами болталась то на груди, то на спине. Сидел на ступеньках своих клиентов, устремив взгляд в никуда. Составлял таблицу умножения в голове. Я мечтал о том, чтобы совершать подвиги, главным образом, военные; описывал их в таких подробностях, что знал истории своих товарищей, видел их лица, слышал голоса, чувствовал горе, когда моего героизма не хватало, чтобы спасти их.
Когда сумерки превращались в ночь, Дуайт посылал Перл с сообщением для меня: папа говорит, что тебе лучше поторопиться, а то… Папа говорит двигай кости, а то…
Раз в неделю я посещал встречи бойскаутов. Чтобы убедиться, что я не просто просиживаю штаны на встречах, а действительно делаю что-то серьезное, как делал это он в моем возрасте, Дуайт записался помощником вожатого. Он дал мне форму, которая была мне велика и которую раньше носил Скиппер. Для себя он купил новую и все аксессуары. В отличие от самого вожатого, который носил джинсы и кроссовки с обычной рубашкой, Дуайт приходил на каждую встречу в полном снаряжении – и значок, и галун, и шейный платок. И даже туфли, которые я начищал слюной, когда он осматривал и указывал на пятнышки, которые я пропустил или не довел до совершенного блеска. Пока вожатый вел встречу, Дуайт стоял у стены или болтал со старшими ребятами, куря и смеясь над их шутками. Мы всегда уходили с этих встреч вместе, как отец и сын, улыбаясь, махая всем рукой на прощание, а затем шли до самого дома молча.
Как только мы приходили домой, Дуайт садился за кухонный стол со стаканом «Олд Кроу» и начинал критический обзор моего поведения. Я был невнимателен во время выступлений. Я провел слишком много времени, бездельничая с неправильными ребятами. Я забыл проверить язык во время искусственного дыхания. Почему я не могу этого запомнить? «Проверяй этот чертов язык!» Я мог работать над несчастным утонувшим сукиным сыном до второго пришествия, но ничего ему не поможет, если он проглотит свой язык. Неужели это так трудно запомнить?
И я говорил «Нет, в следующий раз я буду помнить», но правда была в том, что я ничего не забывал, я просто не хотел класть пальцы в чей-то рот после того, как он ел арахисовую пасту с крекерами. Если бы мне когда-либо пришлось спасать тонущего человека, я бы сделал все, что должен делать в таких случаях, даже эту херню с языком; я просто не мог производить такую серьезную и эффективную реанимацию над телом мальчика, который шептал, что его внутренности переполнены водой и их надо бы хорошенько отжать.