Норма позвонила и сказала, что она решила выйти замуж за Кеннета. Она отказалась объяснять свое решение, но настаивала на том, что оно было окончательным.
Тогда Норма позвонила и сказала, что она решила выйти замуж за Кеннета. Она отказалась объяснять свое решение, но настаивала на том, что оно было окончательным. Как и следовало ожидать, она хотела пригласить Кеннета в Чинук, чтобы познакомить с семьей, и в конце концов было решено, что он приедет на Рождество, когда Скиппер тоже будет дома.
Дуайт наконец был в настроении. Он сделал рождественский венок на дверь и развесил сосновые веточки по всей гостиной. За пару недель до Рождества мы с ним поехали в горы за елкой. Был ранний день, моросил холодный дождик. Дуайт пил из своей бутылки, пока мы пробирались по лесу. Мы нашли прекрасную голубую ель, она росла сама по себе посреди поляны, и Дуайт позволил мне срубить ее, пока сам допивал остатки и поглядывал на горные вершины в тумане, окружавшие нас.
Как только я повалил дерево, мы с трудом начали продираться сквозь плотные заросли, обратно к дороге, где оставили машину. Мы прошли приличное расстояние, и путь дался нам нелегко. Я мог слышать, как тяжело Дуайт дышал и бормотал что-то недовольно каждый раз, когда спотыкался. Я все ждал, когда он начнет рычать на меня, но он этого не делал. Он был чрезвычайно доволен, что Норма приедет домой.
После ужина вечером того дня Дуайт вошел в гостиную с баллоном краски и стал трясти его. Он был очень основательным, когда дело доходило до покраски, и если использовал краску-спрей, то неукоснительно следовал инструкциям и тряс баллон очень хорошо. Мешалка внутри оглушительно грохотала, когда он качал банку туда-сюда. Мы с Перл готовили уроки за столом в гостиной и делали вид, что не смотрим на него. Моя мать была где-то не дома, а не то она спросила бы его, что он надумал делать и, вероятно, даже остановила бы его.
Закончив трясти банку, Дуайт вытащил елку на центр комнаты и обошел ее вокруг два или три раза. Затем, начав сверху и продвигаясь вниз, он распылил краску-спрей белого цвета на дерево. Я думал, что он собирается брызнуть только в нескольких местах, как бы обозначая снег, но он залил краской все дерево, включая ствол. Иголки впитали краску и стали снова бледно-голубыми. Дуайт сделал еще один слой. Ему понадобилось три баллончика, чтобы завершить работу, но дерево все же стало белым.
К следующему дню, когда мы украшали елку, иголки уже начали опадать. Каждый раз, когда кто-то трогал ветку, с нее сыпались иголки. Никто ничего не говорил. Мама повесила несколько шаров, затем села и уставилась на дерево.
Иголки продолжали падать, мягко постукивая по белой гофрированной бумаге, расстеленной вокруг ствола. К тому времени, как приехали Норма и Скиппер, дерево было наполовину голое. Они вернулись из Сиэтла вместе. Кеннет должен был работать, но был полон решимости присоединиться к нам на следующий день.
Норма, должно быть, сообщила Бобби Кроу, что приезжает. Он объявился в ту ночь сразу после ужина, взволнованный и мрачный, и молчал, когда Скиппер пытался подтрунивать над ним. Он забрал куда-то Норму, затем через пару часов привез обратно. Но она не выходила из машины. Мы все сидели, болтали в гостиной и смотрели, как фары скользнули по дереву, но говорили о чем угодно, только не о том, что Норма все еще там, с Бобби. Фары не мигали в разное время как мерцающие звезды, а внезапно то вспыхивали, то гасли, словно как неоновая вывеска на придорожном здании.
Мы все сидели, болтали в гостиной и смотрели, как фары скользнули по дереву, но говорили о чем угодно, только не о том, что Норма все еще там, с Бобби.
Я был в постели, когда Норма наконец вошла в дом и убежала в свою комнату, так истошно плача, что ужаснулся и заставил сжаться в ожидании. Я слышал, как Перл пыталась утешить ее, потом мама присоединилась к ним, и я слышал и ее голос тоже, однако тише, чем голос Перл. Обе они говорили иногда по очереди, а иногда вместе, так что их голоса создавали единую журчащую нить звука. Скиппер ворочался в кровати, но оставил решение этого вопроса до утра, я лег на спину и сам заснул.
Кеннет притащился на следующий день, и к обеду мы уже все ненавидели его. Он видел это и наслаждался нашей реакцией, даже сам выискивал повод. Как только он ступил из своего «Остин Хили», он начал жаловаться на то, что деревня находится слишком далеко и ехать неудобно, и не забыл упомянуть о неточности инструкций, которые Норма ему дала. У него был нервный, обиженный голос и тонкие огорченные губы. На нем были кепка для гольфа и кожаные перчатки в дырочку, которые застегивались на запястье. Он снимал одну из перчаток, пока жаловался, потягивая деликатно за каждый палец, затем переходил к следующему, пока рука не освобождалась от перчатки. Он снял другую так же медленно и осторожно, затем повернулся к Норме.