Мистер Ховард какое-то время покатался по Конкриту, прежде чем отвезти меня обратно к школе. Ему было интересно взглянуть на цементный завод, и он был разочарован, что я ничего не могу рассказать ему о том, что внутри его происходит. Какое-то время он ехал молча. Затем сказал:
– Тебе следует знать, что школа для мальчиков – довольно анархичное место.
Я сказал, что могу постоять за себя.
– Я не имею в виду суровость в физическом плане, – сказал мистер Ховард. – Мальчики говорят о самых разных вещах. Даже в такой школе, как Хилл, ты не услышишь, что вся орава мальчиков садится кружком и ведет ночные беседы о Шекспире. Они будут говорить совсем о другом. О сексе, да о чем угодно. И они будут драться беспощадно.
Я ничего не ответил.
– Ты, конечно, не можешь ожидать, что каждый, ну ты понимаешь, будет скаутом-Орлом.
– Конечно, нет, – сказал я.
– Я просто говорю, что жизнь в школе для мальчиков может оказаться шоком для того, кто не знал невзгод.
Даже в такой школе, как Хилл, ты не услышишь, что вся орава мальчиков садится кружком и ведет ночные беседы о Шекспире. Они будут говорить совсем о другом. О сексе, да о чем угодно.
Я начал было отвечать, но мистер Ховард перебил:
– Позволь мне сказать тебе еще одну вещь. Ты, очевидно, хорошо трудишься тут. С твоими оценками и всем прочим ты мог бы поступить в блестящий колледж. Я не уверен, что подготовительная школа это действительно то, что тебе нужно. Она может принести больше вреда, чем пользы. Подумай над этим.
Я сказал мистеру Ховарду, что не вел безмятежную жизнь до этого и решительно настроен получить образование лучше того, которое получаю сейчас.
– Пойми меня правильно, – сказал мистер Ховард, – ты хороший мальчик и я буду счастлив дать о тебе хороший отчет.
Он сказал эти слова быстро, как будто цитировал. Затем добавил:
– У тебя есть все шансы на поступление. Но тебе следует знать, во что ты влезаешь.
Он сказал, что напишет в школу завтра, и теперь нам нужно просто подождать и посмотреть. Из того, что он понял, я был одним из многих мальчиков, о которых думали в связи с несколькими оставшимися местами.
– Я допускаю, что ты подал заявки и в другие школы, – сказал он.
– Только в Чоут. Но лучше бы мне пойти в Хилл. Хилл был в моем списке первым номером.
Мы припарковались напротив школы. Мистер Ховард вынул из бумажника визитку и сказал, что я могу звонить ему, если будут вопросы. Он советовал не беспокоиться и заявил, что, как бы ни сложилось дальнейшее, все будет к лучшему. Затем попрощался и уехал. Я смотрел вслед «Тандерберду» весь путь, ведущий с холма к главной дороге.
Так мужчина мог бы смотреть на женщину, которую он только что встретил. И теперь она уходит, забирая с собой частичку надежды на перемены, которые заставила его почувствовать. «Тандерберд» повернул на юг к главной дороге и исчез за деревьями.
Я стругал доску на настольной циркулярке в школе, пошучивая с мальчиком в соседнем ряду. Внезапно я почувствовал острую боль и глянул вниз. Из безымянного пальца на левой руке хлестала кровь. Я отрезал последнюю фалангу. Она лежала рядом с вращающимся лезвием, ноготь и все остальное. Мальчик, с которым я разговаривал, смотрел на меня, его рот как-то странно двигался, затем он отвернулся и выбежал вон.
– Эй! – крикнул я.
В цехе было громко, никто не услышал. Я упал на колени. Кто-то увидел меня и закричал.
Лошадиная морда Грили отвел меня к врачу. Он взял с собой другого учителя, который вел машину, пока Лошадиная морда задавал мне наводящие вопросы, ответы на которые защитили бы его, если бы мы когда-нибудь попали в суд. Я понял его цель и давал ему ответы, которые он хотел. Я думал, что этот несчастный случай был моей виной и что было бы нечестно с моей стороны доставлять ему ненужные проблемы. Я был придурком. Отхерачил кусок собственного пальца. Сейчас больше всего на свете я хотел, в качестве единственного утешения, быть молодцом.
С пальцем было плохо. Мать дала доктору обещание, что отвезет меня в больницу в Маунт Верноне на операцию. Мне сделали операцию в тот же день, и я очнулся на следующее утро с повязкой от запястья до оставшихся кончиков пальцев. Я должен был остаться в больнице на три дня, но доктор опасался инфекции, поэтому прошла почти неделя, прежде чем я отправился домой. К тому времени я пристрастился к морфию, который медсестры давали мне беспрепятственно, потому что, когда я не принимал его, доставал все отделение своими криками. Сначала я жаждал его из-за боли: боль была адская. Потом я хотел его просто из-за чувства умиротворения, которое он давал. Под действием морфия я не беспокоился. Даже не думал ни о чем. Я поднимался над собой и видел чудесные сны, паря высоко, как чайка в благоухающем эфире.