Мы ненавидели друг друга. Мы ненавидели друг друга так сильно, что другие чувства не проступали в нас в достаточной степени.
Я видел, как он приближается ко мне. Наконец, подошел и сказал, что нам следует поговорить обо всем. Я заготовил несколько обидных ответов, когда нужный момент настанет, но в итоге все, что я сделал, это потряс головой, глядя в сторону. Я поцеловал мать на прощание и сказал Перл, что увижу ее в школе. Потом залез в машину. Дуайт подошел к окну и сказал:
– Что ж, удачи.
Он протянул руку. Не в силах остановить себя, я пожал ее и пожелал тоже удачи. Но я был искренним не больше, чем он.
Мы ненавидели друг друга. Мы ненавидели друг друга так сильно, что другие чувства не проступали в нас в достаточной степени. Это плохо на меня влияло. Когда я сегодня думаю о Чинуке, мне приходится прилагать усилия, чтобы вспомнить лица друзей, их голоса, комнаты, где бывал в гостях. Но лицо Дуайта я вижу отчетливо и по сей день, могу слышать его голос. Я слышу его голос в моем собственном, когда гневно говорю со своими детьми. Они слышат его тоже и смотрят с удивлением. Мой младший однажды спросил:
– Ты больше меня не любишь?
Я покинул Чинук без мыслей о годах, прожитых там. Когда мы пересекали мост через деревню, Чак полез под свое кресло и извлек банку с «Кровью гориллы», которую смешал для меня. Я пил, пока Чак потягивал глоточками из пинты «Кэнэдиан Клаб». Я помню сверкание ликера в уголке его рта.
Церковный придел
Чак напивался почти каждый вечер. Иногда он становился веселым. В другой раз приходил в тихую ярость. Тогда его лицо краснело и опухало, а губы не поспевали за словами, которые выстреливали внутри головы. На пике ярости он бросался на разные прочные объекты. Врезался в стену плечом, затем сдавал назад и делал это снова. Иногда он молча стоял и мутузил кулаками стену. А наутро обыкновенно спрашивал меня, что делал прошлой ночью. Я не очень-то верил в то, что он забыл, но подыгрывал и говорил, что он разрушает себя. Чак тряс головой, как бы осуждая поведение этого странного другого человека. Я не мог поддерживать его в этом и в итоге оставил попытки. Он никогда ничего не говорил, но я знал, он разочарован во мне.
Отец Чака держал молочный магазин и кроме того был проповедником. Семья по-прежнему владела фермой, хотя сейчас они сдавали в аренду пастбища и амбар соседу. Мистер и миссис Болджер и две их маленькие дочери жили в главном доме. Чак и я были предоставлены сами себе в сарае, преобразованном в хранилище, которое находилось в паре сотен футов. Мистер Болджер был убежден, что добрая порция доверия создаст некую концепцию взрослости внутри нас самих. Так должно было быть. Но так не было.
Болджер ложился спать строго в девять тридцать. Около десяти, если Чак был к этому времени не в спальнике, мы толкали его машину вниз к дороге, затем заводили ее вручную и ехали к дому Вероники. Арч и Психо обычно увязывались с нами, иногда присутствовал и Хафф. Они пили и играли в покер. У меня не было денег, так что я садился на пол и вместе с Вероникой смотрел ночные программы. Вероника портила все удовольствие своими рассказами о звездах. У нее была протекция в Голливуде. Она знала, какой актер, предположительно умерший, был на самом деле овощем, пускающим слюни, и какая актриса могла удовлетворить свое желание не иначе, как только со всей футбольной командой. Как утверждала Вероника, все эти звезды были кучкой гомиков, и она доказывала это, обращая внимание на слабые сигналы и жесты, которые якобы выдавали их убеждения. То, как они зажигают сигарету, какое положение занимает в нагрудном кармане носовой платок. То, как актер глядит на свои часы или снимает шляпу – все было свидетельствами для Вероники. Даже когда она не говорила, я мог чувствовать, как она смотрит на мужчин на экране, готовая внезапно начать комментировать.
Как утверждала Вероника, все эти звезды были кучкой гомиков, и она доказывала это, обращая внимание на слабые сигналы и жесты, которые якобы выдавали их убеждения.
По пути домой Чак пугал меня, виляя по дороге и читая наставления о проклятии. Эти выступления выглядели как пародия на проповеди отца, но все они были его собственного сочинения. Мистер Болджер не проповедовал так. Чак мог уловить ритмы и интонации отца, но не мелодичность его голоса. То, что выходило наружу, было его собственным страхом осуждения.
Я не относился к людям, которые воспринимают религию всерьез. Моя мать никогда не была особенно религиозной, а Дуайт и вовсе был атеистом. (Иисус на самом деле не умирал. Он принял наркотик, который умертвил его, так что позже он смог сымитировать воскресение. Разделение Красного моря было вызвано кометой, проходящей по небу. Манна – это всего лишь древнее слово, означающее картошку.) Был такой епископальный священник, отец Карл, который приезжал в Чинук каждую пару недель и говорил с серьезным видом. Но все упования отца Карла не задерживались во мне надолго после того, как он уезжал.