Формы в их различных состояниях, разумеется, не пребывают в подвешенном виде в некоей абстрактной зоне, паря над землей, над человеком. Они вмешиваются в жизнь, откуда и приходят, передавая по пространству некоторые движения духа. Но определенный стиль – это не только состояние жизни форм или, скорее, сама эта жизнь, это формальная среда (milieu), однородная, целостная, внутри которой человек действует и дышит, среда, способная целиком перемещаться. Большие целокупности готической архитектуры были импортированы в Северную Испанию, в Англию, в Германию, где жили с большей или меньшей интенсивностью, в более-менее быстром ритме, который то допускает более древние формы, ставшие локальными, но не свойственными сути данной среды (milieu), то поощряет ускорение или скороспелость направлений искусства. Стабильные или бродячие формальные среды порождают различные типы социальной структуры, определенный стиль жизни, вокабуляр, состояния сознания. В более общем аспекте жизнь форм определяет психологические места (sites), без которых дух места померк бы и стал неуловимым для всех находящихся там. Греция существует как географическое основание определенного представления о человеке, но ландшафт дорического искусства или, скорее, дорическое искусство как место (site) создало такую Грецию, без которой природная Греция – всего лишь сияющая пустыня; именно готический ландшафт или, скорее, готическое искусство как место породило небывалую до того Францию, французскую цивилизацию, контуры горизонта, очертания городов и, наконец, вытекающую из них, а вовсе не из геологии или институтов династии Капетингов поэтику. Но разве той или иной среде не свойственно порождать свои мифы, приспосабливать прошлое к своим потребностям? Формальная среда создает свои исторические мифы, которые вылеплены не только на основе состояния знаний и духовными потребностями, но и требованиями формы. Например, мы видим, как сквозь века волнообразными движениями просачивается череда сказаний средиземноморской античности. В зависимости от того, во что им приходится встраиваться – в романское искусство, в готическое искусство, в искусство гуманистов, в барочное, в искусство классическое в духе Давида, в романтическое, – они меняют облик, приспосабливаются к новым рамкам, принимают форму новых кривых и в умах людей, присутствующих при этих метаморфозах, порождают самые разнообразные и даже порой совершенно противоположные образы. Они вмешиваются в жизнь форм не как неколебимая величина, не как чужеродное заимствование, а как пластичный и послушный материал.
Однако не создается ли впечатления, что, так настойчиво подчеркивая различные принципы, управляющие жизнью форм и воздействующие на природу, человека и историю, вплоть до учреждения целого универсума и целой человеческой цивилизации, мы будем вынуждены прийти к тяжелейшему детерминизму? Не отрываем ли мы произведение искусства от человеческой жизни, не встраиваем ли мы его в некий слепой автоматический процесс, не становится ли оно узником какой-то заранее определенной категории? Вовсе нет. Определенное состояние стиля, или, если угодно, эпизод жизни форм, – в одно и то же время залог и движитель разнообразия. Ум по-настоящему свободен лишь в состоянии безопасности и высокой интеллектуальной определенности. Лишь силой формального порядка обеспечивается раскованность созидания и его спонтанность. Самое большое множество проб и вариаций – производное от строгости рамок, тогда как состояние неопределенной свободы фатальным образом ведет к подражательству. И хотя эти принципы можно оспорить, два замечания заставляют нас ощутить деятельность и словно бы игру уникального в столь искусно слаженных единствах.