В то лето Мама часто ходила к пруду и грустно сидела на пристани. Я пытался поднять ей настроение и лаял на уток, но ее невозможно было развеселить. В конце концов она стащила что-то с пальца – не пищу, а что-то металлическое, круглое – и бросила в воду. Легкий плеск – и все исчезло.
Я посмотрел, хочет ли Мама, чтобы я прыгнул следом – хотя понимал, что это уже бесполезно, – но она позвала меня к себе, и мы вместе отправились домой.
После этого лета жизнь пошла своим чередом. Мама тоже начала ходить на работу и, возвращаясь, пахла ароматными и сладкими маслами. Иногда я отправлялся с ней – мимо козьей фермы, по грохочущему мосту, мы проводили весь день в большой комнате, полной одежды, пахучих восковых свечей и неинтересных металлических штук. Люди приходили посмотреть на меня, а уходили, унося что-то в коробках. Мальчик приезжал на День благодарения, на Веселое Рождество, на Пасху и Летние каникулы.
Я уже перестал негодовать от поведения Флер, которая ничего больше не делала, лишь стояла весь день, щурясь на ветер; и тут Дедушка объявился со странным существом – оно двигалось, как маленькая лошадь, а запах был совсем незнакомый. Звали его ослик Джаспер. Дедушка со смехом наблюдал, как Джаспер скачет по двору.
– Только осла нам не хватало! – говорила Бабушка и уходила в дом.
Джаспер совершенно не боялся меня – самого свирепого хищника на Ферме. Я немного поиграл с ним, но быстро потерял интерес – что толку возиться с существом, которое не знает, как поднять мячик.
Однажды на ужин пришел человек по имени Рик. От Мамы я ощущал радость и смущение, от Дедушки – подозрение, а от Бабушки – восторг. Рик и Мама сидели на крыльце, совсем как сидели Ханна и Итан, только не боролись. После этого я чаще видел Рика – он был большой, и руки у него пахли деревом. Он бросал для меня мячик чаще других, так что мне он нравился, правда, не так, как мой мальчик.
Больше всего мне нравилось время, когда Дедушка занимался «по хозяйству». Если он не занимался по хозяйству, я все равно забирался в сарай поспать. Я спал все больше и уже не очень любил долгие путешествия. Когда Мама и Рик брали меня на прогулку, я всегда выдыхался к нашему возвращению.
Единственное, что теперь меня радовало, – когда на Ферму приезжал мой мальчик. Я как прежде плясал, вилял хвостом и скулил; я играл бы на пруду или гулял бы в лесу – делал бы все, что он пожелает, даже гонялся бы за леталом, к счастью, мальчик про него забыл. Иногда мы ездили в город, в собачий парк; я всегда рад был увидеть других собак, мне казалось, что молодые чересчур заняты беспрестанными играми и борьбой.
Однажды вечером случилась странная вещь: Дедушка поставил передо мной ужин, а мне не хотелось есть. Рот наполнился слюной, я немного попил и лег. Вскоре тупая, тяжелая боль пронзила мое тело; тяжело дышалось.
Я пролежал всю ночь на полу у миски с едой. На следующее утро, увидев меня, Бабушка позвала Дедушку.
– С Бейли что-то не так! – сказал он. Я слышал тревогу в его голосе, когда он назвал мое имя, и повилял хвостом, чтобы он знал, что у меня все в порядке.
Дедушка подошел и тронул меня:
– Что с тобой, Бейли? Тебе плохо?
Немного поговорив, Мама и Дедушка отнесли меня в грузовик и отвезли в чистую прохладную комнату с добрым мужчиной, тем самым, к которому мы в последние годы ездили все чаще. Он ощупал меня – я повилял хвостом, но не очень хорошо себя чувствовал и не пытался сесть.
Вошла, плача, Мама, за ней Бабушка и Дедушка; даже Рик пришел. Я хотел дать им понять, что рад такому вниманию, но боль стала сильнее, и я смог только закатить глаза, чтобы посмотреть на всех.
Потом добрый мужчина достал иглу. Я ощутил резкий знакомый запах, потом легкий укол. Через несколько минут боль начала утихать, меня стало клонить в сон, хотелось лечь и заняться по хозяйству. Последнее, о чем я думал, проваливаясь в сон, – о моем мальчике.
Когда я проснулся, я понял, что умираю. Во мне росла тьма, с которой я уже сталкивался, когда меня звали Тоби и я был в жаркой комнатке со Спайком и другими лающими собаками.
Я не думал раньше об этом, хотя в глубине знал, что однажды кончу, как кот Смоки. Я помнил, как плакал мальчик, когда Смоки похоронили в саду, и надеялся, что по моей смерти он не будет плакать. Моим предназначением, целью всей жизни было любить мальчика и делать его счастливым. Теперь мне не хотелось приносить ему несчастье, даже хорошо, что его нет тут, хотя я скучал по нему до боли – такой же сильной, как страшная боль в животе.
Добрый мужчина вошел в комнату:
– Проснулся, Бейли? Проснулся, братишка?
«Меня зовут не Братишка», – хотелось сказать.